Шрифт:
Дверь отворилась. Перед вошедшим блеснул красноватый свет густого пара, и его оглушил хаос звуков. Еще шаг, и глазам гостя представилась яркая картина истинной трущобы. В громадном подвале, с мокрыми, почерневшими, саженными сводами стояли три стола, окруженные неясными силуэтами. На стене, близ входа, на жестяной полочке дымился ночник, над которым черным столбиком тянулся дым, и столбик этот, воронкой расходясь под сводом, сливался незаметно с черным закоптевшим потолком. На двух столах стояли лампочки, водочная посуда, остатки закусок. На одном из них шла ожесточенная игра в банк. Метал плотный русак, с окладистой, степенной рыжей бородой, в поддевке. Засученные рукава открывали громадные кулаки, в которых почти скрывалась засаленная колода. Кругом стояли оборванные, бледные, с пылающими взорами понтеры.
– Транспа-арт с кушем! – слышалось между играющими.
– Семитка око…
– Имею… На-пере-пе…
– Угол от гривны!
За столом, где не было лампы, а стояла пустая бутылка и валялась обсосанная голова селедки, сидел небритый субъект в форменной фуражке, обнявшись с пьяной бабой, которая выводила фальцетом:
И чай пи-ла, я, бб-буллки-и ела,Паз-за-была и с кем си-идела.За столом средним шел оживленный спор. Мальчик лет тринадцати, в лаковых сапогах и «спинчжаке», в новом картузе на затылке, колотил дном водочного стакана по столу и доказывал что-то оборванному еврею:
– Слушай, а ты…
– И што слушай? Что слушай? Работали вместе, и халтура [14] пополам.
– Оно и пополам; ты затыривал – я по ширмохе, тебе двадцать плиток, а мне соловей.
– Соловей-то полcта ходить небось.
– Провалиться, за четвертную ушел…
– Заливаешь!
– Пра слово… Чтоб сгореть!
– Где ж они?
– Прожил; коньки вот купил, чепчик. Ни финажки в кармане… [15] Глянь-ка, Оська, какой стрюк заполз!
14
Халтура – барыш.
15
Затыривать – помогать карманнику, ширмошнику. Плитка – рубль. Соловей – золотые часы. Часы вообще – собака. Коньки – сапоги. Финажки – кредитки.
Оська оглянулся на вошедшего.
– Не лягаш ли?
– Не-е… просто стрюк шатаный… [16] Да вот узнаем… Па-алковница, что кредитного [17] , что ли, привела?
Стоявшая рядом с вошедшим женщина обернула к говорившему свое густо наштукатуренное лицо, подмигнула большими, черными, ввалившимися глазами и крикнула:
– Барин пива хочет! Monsieur, садитесь!
Тот, не вынимая правой руки и не снимая низкой, студенческой шляпы, подошел к столу и сел рядом с Иоськой.
16
Стрюк шатаный – загулявший барин.
17
Кредитный – возлюбленный.
Игравшие в карты на минуту остановились, осмотрели молча – с ног до головы – вошедшего и снова стали продолжать игру.
– Что ж, барин, ставь пива, угости полковницу, – заговорил мальчишка.
– А почем пиво?
– Да уж расшибись на рупь-целковый, всех угощай… Вон и барон опохмелиться хочет, – указал Иоська на субъекта в форменной фуражке.
Тот вскочил, лихо подлетел к гостю, сделал под козырек и скороговоркой выпалил:
– Барон Дорфгаузен, Оттон Карлович… Прошу любить и жаловать, рад познакомиться!..
– Вы барон?
– Ma parole… [18] Барон и коллежский регистратор… В Лифляндии родился, за границей обучался, в Москве с кругу спился и вдребезги проигрался…
– Проигрались?
– Вчистую! От жилетки рукава проиграл! – сострил Иоська.
Барон окинул его презрительным взглядом.
– Ma parole! Вот этому рыжему последнее пальто спустил… Одолжите, mon cher [19] , двугривенный на реванш… Ma parole, до первой встречи…
18
Честное слово (фр.).
19
Мой дорогой (фр.).
– Извольте…
Барон схватил двугривенный, и через минуту уже слышался около банкомета его звучный голос:
– Куш под картой… Имею-с… Имею… Полкуша на-пе, очки вперед…
– Верно, сударь, настоящий барон… А теперь свидетельства на бедность – викторки строчит… Как печати делает! – пояснял Иоська гостю… – И такцыя недорога. Сичас, ежели плакат – полтора рубля, вечность – три.
– Вечность?
– Да, дворянский паспорт или указ об отставке… С орденами – четыре… У него на все такцыя…
– Удивительно… Барон… Полковница…
– И настоящая полковница… В паспорте так. Да вот она сама расскажет…
И полковница начала рассказывать, как ее выдали прямо с институтской скамьи за какого-то гарнизонного полковника, как она убежала за границу с молодым помещиком, как тот ее бросил, как она запила с горя и, спускаясь все ниже и ниже, дошла до трущобы…
– И что же, ведь здесь очень гадко? – спросил участливо гость.
– Гадко!.. Здесь я вольная, здесь я сама себе хозяйка… Никто меня не смеет стеснять… да-с!