Лина, тоже чуть покраснев, снова повела было рукой, чтоб пощекотать нос кончиками локона, которого не было, но на полдороги поменяла направление движения и взяла с блюда маленький пирожок. Такой же румяный, как и её щёки. И, кажется, тоже с малиной.

После моечной, которая оказалась светлым залом с тремя небольшими бассейнами-купелями и странной системы душем, я натурально родился заново. Вода была трёх разных температур: горячая, еле выносимая, следом тёплая, как парное молоко, и прохладная, но не ледяная, до стука и звона зубов и прочего. Душем выступал торчащий под углом из стены обломок камня, по которому бежали струи странной тёплой воды, будто покалывавшие кожу иголочками, хотя текла она обычно, спокойно, а не под давлением, как в конструкции Шарко. Видимо, минеральная или газированная была. Или и то, и другое. По жёлобам вдоль стен и расходившимся от центра на полу мыльная пена убегала к дальнему от нас углу, пропадая под тёмным валуном. И пахло здесь очень приятно, без всегдашних оттенков сырости и затхлости, почти всегда неизбежных в больших банях.

Сергий добился-таки издевательскими подначками и стёбом того, чтоб хозяин «привёл себя в порядок и надлежащий вид». Степан обкорнал бороду большими ножницами, не то швейными, не то вообще овечьими — я в их разновидностях не разбирался. Ручной машинкой, какие я видел только в музее военных лет, подправил результат и коротко остриг волосы на голове. Внезапно сделавшись до удивления похожим на Хемингуэя: короткая белая борода, прямой нос, мудрые, но в то же время до ужаса хитрые глаза с чуть опущенными внешними уголками. Морщины и шрамы. Много шрамов. Ещё в парной я приметил, что на стариках буквально живого места не было. Хоть травматологию по ним изучай. И эволюцию средств уничтожения человеком себе подобных, от дробящих и колюще-режущих до огнестрельных и минно-взрывных.

Старики натянули одинаковые длинные, почти до пола, рубахи простого небелёного полотна, на воротниках и по подолу которых тянулись ленты вышивки красной нитью: восьмиконечные звёзды, ромбы, обычные и перечёркнутые крест-накрест с точечками в каждой из четырёх получившихся частей, и какие-то странные ветвистые квадраты. От узоров тянуло строгой и неодолимой силой. И древней стародавней памятью, которой почти нигде и ни в ком не осталось. Судя по тому, как бережно и с любовью разглаживал вышитые на груди полосы Сергий — рубахой он был доволен несказанно. Мне достались серые портки на колючей верёвочке и свободная рубаха до середины бедра, простые, без единого значка или символа.

Румяные и чистые до скрипа и какого-то будто внутреннего свечения, во всём новом, мы выбрались к столу. И остановились, не дойдя до него.

Перед нами стояли в ряд Лина, Павлик и Алиса. Тоже во всём местном. На Энджи была длинная белая рубаха или платье, не силён я в покроях и дамских дизайнах, по рукавам, горлу и подолу вышитая красным и зелёным. Зелёного было больше. Племянник стоял, держась за руку Лины и подол мамы, в голубой рубашонке до колен, с красными узорами по вороту. Рубаха сестры была красной, а вышивка — белой и чёрной.

Девчата приложили правые руки к груди и склонились, коснувшись пола. То же движение, едва не свалившись, вполне похоже повторил за ними почти одновременно и Павлик.

— Потрафили, шельмы… Растрогали дедушку, — неожиданно звенящим голосом выговорил негромко Степан. И потёр основанием большого пальца правый глаз.

— Милонегу вспомнил. И матушку, — сдавленно выдохнул Сергий. И шмыгнул носом.

Но собрались они быстро, оперативно организовав завершение чаепития. Командовать и принимать решения им точно было не привыкать.

— Ну что, гости дорогие, с лёгким паром! — начал Степан, нацедив каждому по чашке из бездонного, видимо, самовара. Хотя, те феечки, что забрали одежду и принесли новую, могли и плеснуть кипяточку, наверное.

Мы с девчатами благоразумно промолчали, предоставив право отвечать старшему гостю.

— Благодарствуем, хозяин добрый, за кров, за тепло, за свиданьице нежданное, за хлеб да соль, — размеренно ответил Сергий.

— Ну, за хлеб-соль-то рано, Сергунь, до стола не дошли пока, так, сполоснули пыль после дороги дальней. А в целом какие мысли? — судя по хитрым глазам обновлённого Устюжанина, он благодарностей и комплиментов не слыхал давно, но любил их очень и прерывать потока не хотел.

— Матом-то нельзя при женах да детях, — сокрушённо покачал головой Хранитель. — А потому — ни мыслишки, извиняй!

— Ни единой, ага, — поддакнул и я, не удержавшись.

Первой прыснула Энджи, Алиса почти сразу же следом за ней. Павлик засмеялся громко, в голос, закинув голову. И через миг смеялись все, и гости и хозяин. Наплевав на все тайны, загадки, фокусы и чудеса. Наслаждаясь покоем, радостью, чистотой и жизнью.

* Glenn Miller — In The Mood https://music.yandex.ru/album/973952/track/9234751

** Пикси — маленькие мифические создания древнеанглийского фольклора.

*** Чахкли — подземные карлики в мифологии саамов.

В полукруглый коридор, мини-холл с тремя дверями, высыпали со смехом под прибаутки стариков, которые тоже выглядели недавно рождёнными. И прошли вслед за обновлённым Степаном в среднюю дверь, за которой им было обещано жильё, что бы это ни значило в его понимании. Моечными и нужниками, о наличии которых он предупреждал за правой дверью, оказались термы и хаммам, куда не постеснялись бы сходить ни османский султан, ни римский император Марк Аврелий Антонин по прозвищу Каракалла. Правда, когда я предположил такое вслух, новоявленный папаша Хэм усмехнулся, сказав, что модные чужеродные слова испокон веков нравились всем больше нормальных. И что у нас императора, прозванного так за привычку носить плащ с капюшоном, ту самую каракаллу, а при рождении названного Вассианом, звали бы просто: Васька — Охабень. Лина глянула на меня с сочувствием, а я в который раз зарёкся умничать в беседах с этими двумя энциклопедически подкованными. Вспомнилось, как дядя Сеня как-то давно отучил меня влезать в разговоры старших с ненужными репликами фразой профессора Преображенского из фильма «Собачье сердце»: «твоё дело — молчать и слушать. Молчать и слушать!». Тогда очень помогло.