В Москве епископ бывал не единожды. Но приезжал каждый раз в тройном кольце соратников. Ну, то есть братьев и сестёр. И каждый приезд его предварялся небывалыми слухами и предсказаниями о грядущих чудесах подвижника. Поэтому великий князь да бояре встречали его ласково и со вниманием. А отраслевое начальство вслух и в грамотках хвалило и ставило в пример. Что не мешало подсылать по нескольку нанятых лиходеев каждый раз. И бессильно злиться, когда Степан выбирался из очередной западни.

Дальше рассказывать взялся сам герой, вернув историю в прежнее русло, про так понравившийся нам рубиновый напиток.

Сидя в один из очередных визитов на землю Радонежья, которая в очередной раз стала зваться по-другому, на берегу речушки с позабавившим нас названием «Кончура», Устюжанин, тоже звавшийся в ту пору иначе, вспоминал, как в предыдущее посещение едва не был бит крепкими монасями возле ручья, называемого тогда «Корбуха». Ходивший по лесам да долам путник с лиственничным посохом заинтересовал обитателей скита. Они никогда не были легковерными, и жизнь у многих из них была такой, что одинаково не располагала ни к оптимизму, ни к доверию. Эти, многие, и в монастырях-то подвизались исключительно ради того, чтобы не отправиться по этапу осваивать неизвестные земли и их недра. И чтобы по спинам батоги не гуляли. И чтоб ноздри не вырвали.

Вот эти-то божьи дети, неслышно выйдя из лесу, и поинтересовались у прохожего, чего он тут забыл. И ответ «родничок ищу, водицы испить, братцы» вопрошавших как-то не вдохновил. Завязалась неожиданная для душеспасительной притчи свалка, из которой бывшему епископу пришлось уходить огородами и лесом, потому что к насельникам скитским стали подтягиваться резервы, поднятые «в ружьё» святым криком «Наших бьют!». Но вода в тех ключах всё равно была не та, что, как помнилось, плескалась в баклаге Сергия.

И вот на этих-то благостных мыслях о былом и прозвучал недовольный голос из леса:

— И чего тебе тут как мёдом намазано? Ходит и ходит, беспокойная душа. Опять отовариться жаждешь?

Оборачивался Степан едва ли не в воздухе. Стоявший возле сосны дряхлый, но крупный старикан со здоровенной сивой бородищей и глазами, внешние уголки которых только что не вертикально вниз смотрели, как у шарпея, изучал нового человека на берегу безо всякого удовольствия. И, судя по словам его, новым путник для него не был.

— Поздорову, отче, — вежливо для начала поприветствовал его Устюжанин.

— Здоровее видали, — сварливо буркнул тот, поправив на седой гриве торчавший острым углом вверх чёрный куколь схимника. — Чего пришёл сызнова?

— Обет у меня, отче. Положил себе вызнать, как преподобный Сергий питьё своё готовил. Ягоды все уже знаю. Сколь мёду класть и какого — тоже. С водой беда, никак годную не отыщу. Не пособишь ли? — он сам не знал, почему выбрал такую манеру общения со странным монахом.

— Дельно. И правдиво. А то вы, предвечные, любите тень на плетень наводить да околесицу плести. Помогу, коль не шутишь, да слово дашь, что поделишься готовым, — глаз старца заблестел, а ноздри раздулись.

— Даю слово, отче, поделюсь, — кивнул Степан. А вот креститься истово почему-то не стал.

— Ягоды — хорошо. Мёд — очень хорошо, особливо коли донника в нём вдоволь. Вода — покажу, попробуешь, запомнишь, да похожую искать станешь. Она на миру нечасто попадается, но и не в одном-единственном месте тутока течёт. А загвоздка, вишь ты, в Солнце, Яри да Древах.

Степан едва не сел на заросший бережок Кончуры. От старца в куколе, расшитом белыми крестами да серафимами услышать такое было неожиданно.

— Водицу-то в кадушке оставить возле Древа на сутки надо. А после под Солнышко ясное на рассвете вынести. Да Яри дать чуть ей. Вот тогда и получится питьё алое, будто лалы жидкие, что знающий люд ценит.

Держа слово, данное странному старому схимнику, Устюжанин с каждым посещением Радонежья привозил баклагу, оставляя на берегу речушки, в том самом месте, где состоялась памятная беседа. Пока не узнал в конце XIX века, что собеседник его, монах, подвижник, Христа ради юродивый, отошёл. А в обители, основанной им, царили уже новые порядки. И жили две ищейки второго ранга.

— С тех пор и не бывал, почитай, в тех краях, — грустно закончил небывальщину Степан.

— Предупреждал я Фильку, чтоб уходил, — с горечью кивнул Сергий, — да куда там. Нехорошо так говорить, конечно, но гордыня — что безумие, ни единого шанса не оставляет на спасение, что души, что тулова. Он же десятилетиями с тех пещер округу всю в руках держал. Император всероссийский знал про него да в переписке состоял, шутка ли? Губернаторы, почитай, с руки кормились. Ты знал, что они там печатали фунты, франки и марки?