— Зачем это? — искренне удивился епископ. — Бог с ней, с баней, никуда не денется, и так всегда под парами стоит, хвала Земле-матушке. А входов-выходов у меня тут не счесть, сам сбился давно. Года не проходит, чтоб то не завалило какие, то новые не промыло. Тебя не смутило, что телевизор в комнате сильно больше был, чем та дверь, через которую ты сюда влез?

— Меня смутило ещё бальное зеркало в прихожей, — отбил подачу я.

— Во! Зрячий, гляди-ка? Ну и не строй тогда слепого-то из себя. После завтрака пройдёмся малость, а там, глядишь, и вправду позовут, заседатели-то наши присяжные, — кивнул он.

Когда все доели, отложив вилки-ложки, Устюжанин снова встал и трижды топнул. Тоже скривившись при этом. Видимо, «головка бо-бо» по утрам бывает и у эпических персонажей. После этого вновь сложил хитрую козюльку из пальцев и свистнул. Переливы на этот раз звучали как-то по-другому, но не менее громко. Павлик засмеялся, хлопая в ладоши. На Сергия было больно смотреть.

Ресторан-эстрада-подиум повернулся ко мне лесом, к заду — передом, как говорил один грузчик на строительном рынке. Двери, откуда мы только недавно вышли с Линой, оказались с другой стороны. А к открывшейся калиточке из лазурных вод озера поднялся новый мостик, на этот раз — тёмно-зелёный, с узорами в виде дуг и кругов, будто на малахите. Мы поднялись из-за стола, едва только остановилась плавучая платформа, и проследовали за хворавшими старцами по мосту к вратам. Здесь, в отличие от виденных нами ранее двухстворчатых белых деревянных, обнаружились железные, вроде шлюзовых, с огромным штурвалом посередине.

— Слышь-ка, Аспид? Покрути колёсико, — предложил Степан. Я не стал злить болевшего хозяина рвавшимися с языка вопросами про «не убьёт ли током» и «не оторвёт ли руки», и просто выполнил просьбу.

Створки толщиной, пожалуй, с меня, разошлись почти бесшумно, лишь чуть причмокнув в самом начале. Таким же, как и предыдущие, коридором дошли, миновав пару поворотов, до новых дверей, похожих на лифтовые. Устюжанин нашарил что-то в камне и замер, заложив руки за спину, глядя на верхний срез проёма. Как самый обычный пенсионер, что вызвал лифт в панельном доме, чтоб подняться на свой этаж.

Открывшаяся светлая кабина, отделанная серебристым металлом и зеркалами, больше всего поразила меня табличкой, на которой значилось чёрным по алюминиевому: «Щербинский лифтостроительный завод». Как епископу удалось сохранить в тайне месторасположение своей штаб-квартиры, доставляя и монтируя тут всю эту технику — даже думать не хотелось. Кабина почти бесшумно подняла нас на какое-то расстояние. Кнопок внутри было всего пять, нажал хозяин на самую верхнюю. Подъём занял минуты три, наверное — даже Павлик не успел заскучать, внимательно и заинтересованно разглядывая нас в отражениях и в оригинале, крутясь на руках у Алисы с гуканьем и причмокиванием.

За разъехавшимися створками обнаружился привычный уже каменный тоннель с подсветкой стен и потолка, с полированным полом. По нему мы прошли три поворота и упёрлись в очередной шлюз. Не дожидаясь команды, я отвернул вентиль. В камеру за железной дверью набились плотно. Не впритык, но руками уже не помашешь. Дверь с шипением встала на место, а я уже крутил следующий штурвал, поминая слова Сергия о том, что старый параноик, то есть епископ, конечно же, толк в обороне знал. Пожалуй, даже чересчур.

В лицо пахнуло свежим и неожиданно ярким ароматом хвои и тёплого летнего леса. Казалось, можно было различить сырой мох, древесную кору, головокружительный дух багульника и островато-перечный — пижмы. После отдыха в стерильной каменной камере нос будто дорвался до витрины с разносолами и никак не мог надышаться. Хотелось скорее выскочить наружу и дышать, дышать взахлёб. Никогда бы не подумал, что смогу так заскучать по простым и понятным ароматам.

Из небольшого извилистого тоннельчика мы вышли на скальный уступ, попав в песню. Ту самую, где «под крылом самолёта о чем-то поёт зелёное море тайги». Оно раскинулось перед нами от края до края, заполнив собой всё до горизонта. Высокое Солнце озаряло вершины величественных елей. Где-то очень далеко справа скорее угадывалось, чем виднелось зеркало какого-то озера. Приглядевшись, можно было различить несколько проплешин в сплошном тёмно-изумрудном ковре — видимо, болота. Задышали мы так, будто провели в шахте под землёй не неполные сутки, а всю жизнь. Лёгкие словно впрок запасали живительный кислород. На лицах хворых старцев прорезался наконец-то румянец, а глаза заблестели, но уже нормальным, здоровым блеском.

— Лепота тут у тебя на балконе, Стёп, — выдохнул Сергий.

— А то, — согласился хозяин, обводя пейзаж взглядом, полным гордости. Но вдруг вздрогнул, моргнув дважды. — Зовут! Пора нам.

В кривенький низенький проход к шлюзовой камере возвращались без энтузиазма, только что не подгоняемые стариками-разбойниками, к которым разом вернулись деловитость и жажда активности. Павлик, прежде чем влететь на маме в скальный разлом, обернулся, оглядев широко раскрытыми серыми глазами вершины елей. И сказал:

— Пока, лес-с-сь!

* Сурица (Сурья) — традиционный хмельной слабоалкогольный напиток на основе мёда, трав и ягод, который начинал бродить из-за воздействия солнечных лучей.

К лифту двигались, едва не срываясь на бег. Епископа гнал вперёд долг. Хранителя — долг и тревога за старого друга. Нас, остальных, гнали вперёд двое этих пожилых террористов. С богатым, несказанно богатым опытом. Поэтому даже их условно приличные шуточки на ходу — и те лишь придавали скорости.