И он до дна осушил свою кружку с такой лихостью, что князь и его верный слуга, немало видевшие мастеров питейного дела в Англии, Голландии, Баварии и Франции, переглянулись почти с суеверным ужасом: никто из них этому рыжему и в подметки не годился!

— Ежели он так запрягает, то что же будет, когда погонять начнет?! — встревоженно шепнул Савка, всегда жалеющий барский припас пуще собственного.

А князя Федора удивило другое.

— Никак преизрядно усердным были вы студиозу-, сом? — восхитился он. — В какой же alma mater [37] обучаться изволили?

— В какой же еще, как не в Славяно-греко-латинской! — с тоскою, как о чем-то прекрасном, но безвозвратно утраченном, простонал отец Вавила.

— В Киевской? — предположил князь.

— Зачем?! — обиделся рыжий. — В Московской!

Эх-эх, золотые денечки невозвратные, где вы?! Nie permanet sub sole! [38] Выпьем за сказанное!

И вполне, видимо, уже освоившийся отец Вавила тяпнул по второй с таким пылом и сноровкою, что хозяин успел лишь пригубить.

— Ученье, стало быть, было интересным и пользительным? — с невинным видом подначил князь Федор, и рыжий насмешливо оттопырил толстую нижнюю губу:

— Ученье? А то ж! Оно, как известно, свет, в отличие от своей противоположности. Вот ученье кончилось — и свет погас. In tenebris [39] пребываем с утра до ночи и с ночи до утра. Да воскреснет бог, да расточатся врази его! Выпьем, стало быть, за сказанное.

На сей раз князь Федор оказался сноровистее и успел сделать целых два глотка, прежде чем бородатый живоглот опорожнил третью чару варенухи. Однако ему было сие — как с гуся вода.

— Благолепие! — восклицал он. — Москва белокаменная, первопрестольная, златоглавая! Товарищи веселые кругом, библиотеки полны изреченной древней премудрости. Господа преподаватели… Vivat Academia, vivat professores! [40] Знаешь, кто у нас лекции читал, кто писал для нас учебники? — Он значительно воздел палец. — Лихуды! Сами Лихуды! — И опрокинул новую кружку.

— Может быть, лахудры? — осторожно предположил Савка, решив, что у гостя язык начал заплетаться.

Князь Федор так расхохотался, что едва нашел силу махнуть рукой, давая знать, что все в порядке: он слышал о знаменитых братьях-греках Лихудах Иоанникии и Софронии. Теперь старший уже помер, а младший все еще учит книжной премудрости студиозусов.., да впрок ли им премудрость сия?

— Ты погоди, ты поешь! — Князь Федор собственноручно наполнил тарелку гостя, отодвинув его чарку.

Тот понял, что больше не нальют, и всецело предался еде. Закуска была отменная, и когда отец Вавила, насытившись, поднял на хозяина признательный взор, он уже не был подернут хмельной тупостью.

— Ну и скажи, отче святый, чего ж ты бесчинствуешь? — по-доброму пожурил князь Федор. — Жил бы в чине, в благолепии, женился бы вдругорядь, обустроился…

— Нищета наша, — вздохнул молодой поп. — Миром церковь не поднять — жертвования нужны. Так ведь кто даст?! Эх, помереть бы! — пророкотал он вдруг, словно завел на клиросе: «Иже херувимы тайно образующие…» — Там, в раю, говорят, нищих нету!

— За что ж тебя в рай? — не выдержал Савка, уже успевший украдкою схватить чарочку-другую, а оттого осмелевший. — За Нюрку, что ли?

— Да я и в ад согласен, — тяжело вздохнул Вавила, — ежели б там угольков подбрасывали вволю да смолы по горлышко наливали. Грошики пересчитывать обрыдло! Этого я у батюшки вот как навидался! Он ни меня, ни Сергея, среднего из нас троих, не любил. Все для него было в Мишеньке, старшем братце! Все мы жили впроголодь, и Мишка в том числе, но он хоть знал, что его грядущее богатство умножается.., царство ему небесное!

— Неужто помер братишка? — удивился князь Федор.

— Помер! — перекрестился Вавила. — И Серега помер. Поехали они оба еще о прошлую весну, в марте, в город, а розвальни возьми и провались под лед. Кучер каким-то чудом выскочил, а братья, говорит, в мановение ока потонули: на стремнину попали.

— Эка! — в один голос воскликнули князь Федор и Савка.

— Вот вам и эка! — буркнул Вавила, меланхолически грызя солененький тугой огурчик. — Батюшка теперь, конечно, волком воет, а все ж не без приятности: расходов-то вовсе нет! А сам он сухарей с молоком помнет — да и сыт. Ох, скупой, скупо-ой! Вот когда отправлял меня в академию, никак не мог денег за поступление от себя оторвать. Извелся весь! И тут поди ж ты — помер его двоюродный племянник, который все скудное наследство свое внес в академию, за учебу. Уж ехать ему надо — а он в одночасье возьми и помре! Так что сделал батюшка? Меня на его место заслал! Я хоть и зовусь Владимир Луцкой, однако же и в академии учился, и святой постриг принимал как Семен Уваров, сын дворянский. Вы уж, князь-батюшка, уважьте, секретов моих — ни-ни! Это ведь не моя вина, а батюшкина. Хитер он, как дьявол… pareat diabolus [41] …