«А ведь и впрямь — при жизни адским мукам обречен, кто жизнь чужую проживает!» — мелькнула мысль.

И стало легче сердцу: значит, Вавила не будет слепой игрушкою в его руках, значит, и он, возможно, обретет свою судьбу! А отец Вавила между тем продолжал:

— Ох, батюшка-князь, любую бы цену заплатил, чтобы оказаться сейчас в Луцком. Господи, как там чудесно, — с тоской пробормотал он. — А в церковь я буду ходить каждое воскресенье, ей-богу! Но не чаще.

Это не моя жизнь, я не хочу ее! — Голос его оборвался всхлипыванием.

Князь Федор глядел на него с насмешливым сочувствием. Ему было совершенно ясно, что именно следует делать Вавиле. Удивительной казалась недогадливость рыжего попа.

— Хочешь вернуться в Луцкое? — еще раз проговорил он голосом змея-искусителя. — Для этого есть только два условия.

Вавила снова помотал головой, выгоняя остатки хмеля.

— Первое, — спокойно сказал князь Федор. — Ты должен умереть.

— У-у-у… — прогудел отец Вавила, пытаясь повторить роковое слово, а рука его в это время воровато скользнула к огромному ножу, лежащему на столе.

— Не бойся, — хохотнул князь Федор. — Я не имел в виду, что ты будешь похоронен на семейном кладбище, хотя лет этак через полета такое может статься. Но пораскинь мозгами.., кстати, ты считать умеешь?

— До трех, — угрюмо буркнул Вавила.

— Больше и не требуется. Итак, задачка на сложение. Имеется у нас отец Вавила, состоящий из двух слагаемых: Владимира Луцкого и Семена Уварова.

Прикинь, кто останется, если исчезнут и отец Вавила, и Семен Уваров?

— В-в-в… — проблеял рыжий поп, и на сей раз можно было понять, что сие означает «Владимир».

— Ну, понял? — терпеливо спросил Федор.

— Понял, — осторожно прошептал злополучный питомец Лихудов. — Понял, ей-богу, понял! Я просто-напросто сбегу, исчезну — и явлюсь к батюшке под своим именем. Теперь-то он меня не выгонит, теперь-то ему нужен наследник. Луцкое достанется мне!

Он выскочил из-за стола и пошел по комнате вприсядку, но на середине сбился и кинулся было припасть к князевой ручке, однако что-то в его улыбке остановило Вавилу:

— Так? Не так?

— Не совсем так, — осторожно ответил князь Федор. — Если ты сбежишь, тебя начнут искать. И рано или поздно кто-то вспомнит, что именно в тех местах, откуда родом Семен Уваров, в святом постриге отец Вавила, объявился его двойник. Все ясно! Сбежал, скрылся на родине под вымышленным именем! И.., и все, поминай как звали, молодой граф Владимир! Еще и отца притянут за обман церкви. Ох, разойдется Синод!.. Ну, ты представляешь. А вот если непутевый отец Вавила через некоторое время помрет и будет похоронен, в той же могилке навеки упокоится и Семен Уваров. А ты сбреешь бороду и поедешь к отцу — вступать во владение хозяйством. Так?

— Так! Так! — взревел отец Вавила, восторженно воздев руки. — Vivat maecenatum caritas! [42] — И тут некая трезвая мысль пробилась сквозь опьянение картинами грядущего:

— Вы говорили.., вы сказать изволили, мол, два условия, да? Первое, стало быть, мне понятно, я его принимаю с охотою. А.., второе? Второе каково?

Он глядел с опаскою, но лицо его озарилось облегченной улыбкою после слов князя Федора:

— Прежде чем проститься с саном и жизнью, отец Вавила должен будет меня обвенчать.

— Милое дело! — возопил рыжий. — Да это же благолепие! Сие мне будет в радость вящую! Это же проще простого!

Он был так умилен, пребывал в таком откровенном восторге, лицо его сияло такой радостной готовностью услужить своему maecenatum, он так часто повторял:

«Да это мы раз-два и готово!», что князь Федор пожалел его разочаровать и решил пока промолчать о подробностях, чтоб до поры до времени не напугать своего нового сообщника.

— Постой! — Савка, чудилось, выскочивший из стены, проворно поймал за рукав Вавилу, торопливо идущего по коридору. — Умерь-ка прыть! Сперва мне скажи: видел?

— Кого? — сделал невинным свое конопатое лицо Вавила, но Савка так на него зыркнул, что поп сдался:

— Глаза мои при мне пока что. Видел!

— Ну, и какова? — не отставал Савка.

— Красота! — восторженно повел носом Вавила. — Лепота несказанная, неописуемая! Всех притишает, все усмиряет. Уж на что Пырский буян и дубина, а и тот при ней тише воды ниже травы. Она б его на поводке водила, когда б охота приспела. Но для нее словно и нет ничего вокруг. Вот только очень уж бледная. И такая грустная! Глаза, чудится, вот-вот слезами зальются.

И еще.., еще… — Отец Вавила напрягся, пытаясь выразить те смутные опасения, которые возникли у него при виде прекрасного и печального лица Марии Меншиковой. — Задумчивая она чересчур, отрешенная, словно что-то тяжкое замыслила. Мнится мне, жизнь ей не мила. Как бы руки на себя не наложила! — выпалил отец Вавила — и отшатнулся от Савкина сухого, но крепкого кулачка, вдруг возникшего прямо перед его лицом. — Да ты что, сын мой?!

— А вот что, отче, — внушительно приблизил кулак Савка. — Про это — про это! — ты ему не сказывай.