Шрифт:
— Понимаю, — едва выговорил молодой князь.
Вдруг стало сухо во рту. В этой женщине кроется какая-то опасность, он сразу почуял! Опасность в этой переливчато-смоляной головке, тугих бровях, налитых губах, стремительных взглядах, которые он ощущает как прикосновение.., опасные прикосновения! — Понимаю. И что же ты хочешь от меня, тудин?
— Я? — опять взлетели брови. — Нет. Это ты хочешь.., от меня.
Заминка была едва заметна, однако сердце Федора успело сорваться в бешеный бег от самого звука ее слов: «Это ты хочешь.., хочешь.., хочешь…» Сейчас ему больше всего на свете хотелось перекреститься — и развеять наваждение, от которого судороги опоясывали тело, и все в нем рвалось, мучилось, восставало.., желало невозможного!
— Это я тебе нужна! Я — Сиверга, гроза ветров!
— Ты разгоняешь ветры и тучи? — проговорил князь Федор, вспомнив баснословных славянских облакопрогонников, но Сиверга пренебрежительно махнула рукой:
— Это ничто! Моя жизнь — совсем другое. Разве ты не понял? Я ведь тудин Как сказать.., я умею видеть, я знаю.., я могу все, что хочу я! Не дух, который владеет мною, а я сама!
Она зажмурилась, сжала руками виски, словно страдая оттого, что не может выразиться яснее, и теперь, когда ее необыкновенные глаза не зачаровывали его, князь Федор мигом обрел спокойствие и точность мысли.
О да, она может многое. Уж ежели совой скинулась, ежели Савка видел эту роскошную красоту в морщинах…
— Покажи! — приказал он.
Брови изумленно взлетели, но Сиверга не посмела ослушаться.
Осторожно приблизилась и резко взмахнула рукой над головою Федора. Он отшатнулся, ощутив боль, — даже в глазах защипало. Проморгался и увидел, что она зажала в кулаке несколько выдранных волос и разглядывает их в столбе солнечного света, проникающего через настежь отворенную дверь.
— Светлые.., золотые, — зачарованно пробормотала Сиверга. — Как у нее.., нет, темнее.
— У кого? — насторожился князь Федор. Сиверга опустила ресницы, но его уже было не пронять загадочными улыбками — он уже голову потерял! — У кого, говори?
Сиверга, не отвечая, огляделась, подошла к дупельке [70] , всклень налитой дождевицею; приглашающе обернулась через плечо. Князь Федор осторожно приблизился. Сиверга водила волосами по воде, бормоча что-то вроде:
Девять звезд, помогайте!
След зайца, помогай!
70
Долбленной из цельного куска осины или липы кадочке (старин.)
Небесный человек,
Стая уток
И ты. Лыжный след, —
Тоже помогайте!
Князь Федор хотел что-то спросить, но она вцепилась в его плечо, почти сердито нагнула к дупельке.
Вода зарябила — и сразу улеглась, темная, непроглядная, будто не в кадочке, а в глубочайшем из колодезей.
Князь Федор глядел в воду, словно в некий коридор, уводящий в непредставимую тьму. Но вот мало-помалу он начал различать вдали слабый белый свет. Свет становился все ярче, все резче. Федор был ослеплен — но в то же время его влекло к свету, как мотылька к оконному стеклу. Этот свет манил, обещал Федору, звал увидеть, и он увидел…
Он увидел изнутри бревенчатую избу, где окно состояло из осколков, а из стенных пазов выбивалась клочьями пакля. В углу висели иконы в дорогих окладах, тускло золотилась лампадка. Это были единственные красивые вещи в комнате, где пол устилали оленьи шкуры, да на колченогом, явно самодельном столе блистала остатками золотых нитей вытертая парчовая скатерть. В самодельном кресле, тоже застеленном шкурою, сидел Александр Данилович Меншиков — в черном халате (верно, в том самом, который, по слухам, только и оставили ему из одежды не в меру ретивые Мельгунов с Плещеевым!), на ногах — поношенные сапоги с наборными каблуками — небось тоже остатками былой роскоши! Рядом с ним, опираясь на стол и глядя невидящими глазами в пространство, сидел Александр, безотчетно теребя длинными пальцами застиранное, обвисшее жабо. Камзол его весь истерся и был покрыт пятнами. С другой стороны стола примостилась, свесив на лицо золотые, растрепанные кудряшки, Сашенька в короткой черной душегреечке. Перед нею на столе лежала толстая Библия в бархатном истертом переплете, и Сашенька размеренным тоном прилежно читала что-то. Князь Федор не слышал. То ли Сиверга могла открывать лишь картины, то ли.., да нет, он сейчас и крика над ухом не услышал бы! Потому что увидел ее…
Она сидела на полу, у ног отца, вся сжавшись и прильнув к нему, а он жестом, полным странного, щемящего отчаяния, касался ее пышных, вьющихся волос, заплетенных в косу, обернутую вокруг головы.
Маша глядела в никуда огромными, расширенными глазами, казавшимися особенно темными на этом исхудавшем, печальном лице.
Князь Федор рванулся вперед, простер руки — схватить, прижать к себе, чтобы никогда больше не отпустить, не разлучиться! — и отпрянул, по локоть окунувшись в студеную воду. Лицо Марии исчезло в темной глуби.
И он вспомнил.., вспомнил, что уже видел все это во сне.
Многое он пережил, много страдал по воле рока и сам себя терзая, но, чудилось, не было у него в жизни минуты горше.
Хриплое рыдание вырвалось из груди — эхом отозвался из угла изнемогший от сострадания верный Савка. И Федор вспомнил, где он, что с ним и кто с ним.
Повернулся к Сиверге:
— Помоги! Дай мне ее! Спаси мою жену, как я твоего мужа спас.
Она глядела в его глаза — нет, она впилась в его глаза, как будто хотела душу разглядеть до самого дна.