Пророческая дрожь зазвучала в его голосе, и Маша с сестрою тоже невольно вздрогнули. Тут дверь в избушку вдруг распахнулась, и в горенку ворвался донельзя возбужденный Александр с воплем:

— Батюшка, батюшка, вы и не поверите, кого я сейчас видел!

Поскользнувшись на домотканом половичке, он рухнул на пол. Отец проворно бросился его поднимать, а сестры испуганно переглянулись: обеим вдруг почудилось, что пророчество батюшкино уже исполнилось, и Александр встретил в Березове сосланных гонителей их Однако следующие слова брата развеяли их заблуждение:

— Встретил я Алексея Волкова!

Сашенька пожала плечами: это имя ничего ей не говорило, в то время как настала очередь переглядываться Меншикову со своей старшей дочерью — изумленно и недоверчиво.

Маша смутно знала Алексея Волкова, но отец помнил его превосходно: это был прежний адъютант его, два или три года назад отправившийся с экспедицией Беринга на Камчатку, а теперь, верно, возвращавшийся в столицы.

— Неужто? Алешка?! — воскликнул Меншиков, и Александр отчаянно закивал и принялся взахлеб рассказывать:

— Да, да! Я его сразу признал, а он меня — нет.

Я ему говорю: «Разве ты не узнаешь меня, Александра?» — «Какого Александра?» — сердито вскричал он.

«Александра Меншикова, сына светлейшего князя!» — отвечал я. «Да, я знаю сына его светлости, — кивнул Волков. — Да ведь он не ты!» Тут я вышел из себя и упрекнул упрямца: «Неужели ты не хочешь узнавать нас в нашем несчастье, ты, который так долго и так часто ел хлеб наш?!»

Тут он поперхнулся, закашлялся и сбился с патетического тона:

— Словом, он готов задержаться на час, чтобы повидаться с вами, батюшка, дабы вы могли отправить какие-нибудь письма…

Александр заискивающе заглянул в лицо отца, ибо не терял надежды, что тот однажды забудет гордость и попросит государя о милосердии. Но отец и в этот раз отмахнулся, как отмахивался прежде:

— Никуда писать я не стану. А вот Алексея повидаю с удовольствием: он же побывал на краю света!

С этими словами он вышел из дому, а любопытная Сашенька, накинув кружевную косыночку, ринулась за ним.

— Вишь ты — побывал на краю света! — проворчал Александр, еле волоча ноги, добираясь до стула и тяжело на него падая. — Как будто мы в другом месте!

Маша вглядывалась в него подозрительно: крепкий винный запах.., да неужто Александр пьян?! Раньше, в компании с пьянчужками Ванькою Долгоруковым да Петром, воротил нос от их буйства, а здесь.

— Что с тобой? — спросила она с нескрываемым отвращением — и с криком ужаса отпрянула, когда Александр вдруг, брызгая слюной, высунул язык и заревел жутким голосом:

— У, высочество, черт тебя побери! Сколько будешь наш век заедать?!

Маша изумленно хлопнула ресницами:

— Какая муха тебя укусила?

— Муха? Все вы мухи осенние, кусачие, чертовы бабы! Все из-за вас! Думаешь, почему Наташка да эта распутница Елисавет государю-несмышленышу в уши такое напели, что он от батюшки напрочь отвернулся?

Тебя ненавидели, тебя, красота ненаглядная!

Маша смотрела на брата, недоумевая, как он умудрился произнести эти два слова с таким отвращением.

Она всегда подозревала, что Александр недолюбливает ее, ревнует и к матушке, и к батюшке, и к царю — хотя тот относился к ним обоим с одинаковым пренебрежением. Но такой откровенной ненависти она не ожидала!

— За что? — прошептала Маша, думая о том, что они — дети одного отца, ну а Александр думал о другом — о другом и говорил:

— Вы с ними все тягались: у кого гонор шибче.

У тебя платье из серебряной парчи — стало, у Елисаветки должно быть золотое. У нее золотое — у тебя брильянтовое! Наташка, великая княгиня, колода эта, тебя за красоту своими бы руками удавила. А ты как с ними держалась? Будто аршин проглотила, свысока Вот они и поддались женской мстительности, напели государю в ухо!

— Поздновато говорить об этом сейчас, как ты думаешь? — усмехнулась Мария. — Толку-то что?

— Толку-то? — От ее вопроса Александр потерял нить разговора и теперь имел вид человека, который со всего разбега ударился лбом о стену. — Теперь толку чуть, это как пить дать. А вот коли бы ты не погнушалась тогда, когда опала батюшкина лишь начиналася, пойти с матушкой, да с Сашкою, да с тетенькой Варварою в ножки великой княжне да сучке Елисаветке кинуться, они б из одной только радости видеть твое унижение умилосердствовались — и государя умилосердствовали. Поползала бы по полу — глядишь, жили б сейчас хоть в том Раненбурге, а может, и в Ораниенбауме!