«Император не был обманут этим проявлением верности со стороны министра (полиции), — писал Савари. — …Император более не доверял г-ну Фуше; но он оставил его в должности (министра) и не потребовал у него никакого отчета»{493}.

Весной 1808 года на людей, близких к Наполеону, обрушивается поток милостей императора французов. Ордена, звания, громкие придворные титулы отмечают истинные и мнимые заслуги многочисленных баронов, графов, герцогов Империи[75]. В полицейском бюллетене от 16 марта 1808 г. сообщалось: «Во всех клубах и в Париже вообще не говорят ни о чем ином, кроме как о новых титулах и наградах»{494}. «Император восстановил, — вспоминал Лас-Каз, — титулы кавалера, барона, графа, герцога и даже князя…. Наполеон не забыл воскресить и ордена. Он награждал ими таланты и отличия всех родов, и чем более награждал, тем более дорожили этою наградою. — «Желание получить крестик Почетного легиона, — говаривал Император на острове Св. Елены, — возрастало беспрерывно и обратилось наконец в какую-то неукротимую страсть»{495}. Разумеется, мероприятия Наполеона, связанные с возрождением старинных титулов и званий, приветствовались далеко не всеми французами. «Народ громко протестовал против титулов и орденов, — вспоминал наполеоновский офицер Эльзеар Блез, — …после того, как они отобрали их у тех, кто обладал ими, — негодовали плебеи, — …суровые республиканцы… стали камергерами… пэрами Франции… без малейших церемоний сменив звание гражданина на титул господина герцога или его светлости»{496}. Кое-кто из экс-революционеров, удостоившись пышных титулов, «проявлял довольно глупую гордость». Сделавшись принцем, «очарованный отличиями»{497} Камбасерес «величественно» поучал своих родственников: «при других называйте меня Ваше Высочество. Среди своих можете называть меня Монсеньор»{498}. Фуше не может удержаться от соблазна поиздеваться над бонапартистской знатью. «Имена новых герцогов, — «простодушно» докладывает он императору, — истолковываются на разный манер. Приверженцы Бурбонов находят большое сходство между словами Виченца и Венсен[76]»{499}. Поскольку император щедро, направо и налево, раздает короны своей многочисленной родне, 29 апреля 1808 г. министр полиции сочиняет бюллетень на злобу дня, гласящий: «Говорят, что император передал Испанское королевство королю Неаполитанскому, королевство Неаполитанское — королю Голландии, королевство Голландское — великому герцогу Бергекому, королевство Португальское — сенатору Люсьену»{500}.

Наполеон Бонапарт делит Европу

между родственниками.

Раскр. грав. неизв. худ. Нач. XIX в.

Самого Фуше «эпидемия» титулований и наград не обходит стороной. 24 апреля 1808 года он становится графом Империи{501}. Однако роскошные, карнавальные одежды новой знати вызывают у него, человека так много на своем веку повидавшего, чувство глубочайшего презрения. Согласно этикету, министр полиции также принужден облачиться в пышную мантию и опереточный мундир. Неплохое «обрамление» для «апостола равенства»!

Сохранилось несколько парадных портретов Жозефа Фуше. При взгляде на них невольно возникает чувство, что человек, запечатленный на портретах, изображен в костюме с чужого плеча. Слишком нелепа эта роскошная мантия для узкоплечей, хрупкой фигурки, слишком странен великолепный, шитый золотом мундир для обладателя столь невзрачной внешности. Бывший член Конвента, лицом напоминавший кое-кому Марата, он походит в этой одежде на актера из второго состава труппы, подрядившегося выступить на сцене вместо приболевшего премьера. Однако даже в парадном мундире Жозеф остается верен себе: «Фуше, — замечает г-жа де Ремюза, — …носил вышивки и шнуры, доказывавшие его отличия, так, как будто он с пренебрежением к ним относился, и даже при случае посмеивался над ними…»{502}.

Жозеф Фуше

И все же неуязвимый для официальных почестей Фуше оказывается весьма и весьма уязвим, когда речь заходит о пожалованиях совсем иного рода. Как и у всякого человека, у министра полиции есть свои недостатки, свои слабости. Одна из них, которую невозможно скрыть, — его корыстолюбие. «Если он, — пишет о Фуше Бурьенн, — любил власть, то еще более любил богатство; а управление Министерством щедро доставляло ему через игры и другие скрытые сборы средства удовлетворять своим расходам и значительным приобретениям земель в Бри…»{503}.

Ему вечно нужны деньги. Он получает их от императора, он получает их через тайные, одному ему известные каналы секретных фондов, он получает их в виде арендной платы из его имений, он получает их с квартиросъемщиков, живущих в его домах. Как мифический Мидас, он обращает в золото все, к чему прикасается его сухая, цепкая рука. Ежегодный доход сенатора Фуше достигает 400 тыс. франков. Во времена Империи он становится миллионером, обладателем колоссального состояния, размеры которого определяются весьма приблизительно суммой в 14–20 млн франков{504}. По подсчетам Савари, интересовавшегося источниками богатства министра полиции, Фуше получал 90 тыс. франков в год, 30 тыс. франков в качестве сенаторского жалования; доход же Фуше от поступлений с его владений был равен 900 тыс. франков в год{505}. «Страсть к деньгам, эта ненасытная в нем (Фуше) жажда, — пишет Бурьенн, — преклоняла его перед всякою властью, какова бы она ни была… Фуше… обладавший огромным состоянием, — продолжает он, — беспрестанно думал о том, чтобы его увеличить…. Честолюбие распространить пределы своего поместья Пон-Карре не менее было в нем сильно, как у (Наполеона) честолюбие отодвинуть границы Франции»{506}.

Наконец-то Наполеону удается нащупать в этом непроницаемом человеке уязвимое место, обнаружить слабость, которую он надеется использовать в нужный момент. Намекая на склонность министра полиции приумножать свои богатства, Наполеон подтрунивает над ним, называя его «разбогатевшим якобинцем». «Я знаю Фуше, — говорит император, — он был и остался якобинцем, — но он стал разбогатевшим якобинцем, а мне только этого и надо»{507}.

К 1808 г. относится внезапное возникновение тандема Фуше — Талейран. За год перед тем Талейран получил отставку и был заменен на посту министра иностранных дел бесцветным и исполнительным Шампаньи. По словам Фуше, опала Талейрана была связана с разногласиями, возникшими между ним и Наполеоном по поводу испанских дел{508}. «Утрату» Талейраном портфеля министра иностранных дел император компенсировал, назначив его великим вице-электором. Тогда «Фуше это дало повод для злого каламбура: по-французски слова вице (vice) и порок (vice) пишутся и произносятся одинаково: «Се le seul vice qui lui manquai» — «это единственный порок, которого ему недоставало»{509}.

1808 год стал годом испанской авантюры Наполеона Бонапарта. Испанские Бурбоны, по выражению Фуше, «самые смиренные префекты» Наполеона, должны были «уступить» свой трон его старшему брату Жозефу Бонапарту. Фуше, как это не раз уже случалось, предстояло «просветить» общественное мнение относительно политики Франции по ту сторону Пиренеев. «Вы увидите в «Монитере», — писал император Фуше из Байонны 1 мая 1808 года, — какое направление следует придать газетам. Однако вам не стоит… хвалить князя Мира[77], чье управление привело к возмущению всей Испании…»{510}.

Талейран

Пока Наполеон устраивал в Байонне комедию двойного отречения (Карла IV и Фердинанда VII), «транспортировал» Жозефа в Мадрид, громил испанские войска при Сомосьерре и английские — во всех прочих местах, в Париже происходили удивительные метаморфозы. Вечно враждовавшие и ревниво следившие за успехами друг друга, Фуше и Талейран неожиданно круто переменили свои отношения.