Фуше

Во время своего второго министерства Фуше оставил без изменения систему, созданную им в первый год консулата. На помощников-соглядатаев он возложил нудную, рутинную, совершенно не представлявшую для него интереса работу по министерству. Все советники являлись к нему с докладами в четвертый день каждой декады (т. е. каждую среду) и выслушивали его мнение. Сам же он, как обычно, взял в свои руки высшую полицию. Здесь, правда, под его началом трудился ловкий и проницательный чиновник, бывший семинарист Пьер-Мари Демаре{447}, ведавший отделом, задачей которого была борьба с антиправительственными заговорами и тайными обществами. Родом из Компьена, Демаре получил образование в коллеже Дюплесси. Как и Фуше, он должен был стать священником, но, как и его шеф, не принял сан. В годы революции Демаре был в первых рядах самых ревностных якобинцев, но позже предпочел напрочь забыть о своем «бунтарском прошлом». По свидетельству современников, Демаре отличали такт, обворожительная улыбка и талант задавать коварные вопросы{448}. В качестве помощника Демаре хорошо «дополнял» министра полиции. Не вызывает, однако, сомнений, что секретнейшие дела оставались в ведении самого Фуше. К тому же Демаре, этот своеобразный вице-Фуше, по словам своего шефа, не обладал таким незаменимым для полицейского качеством, как предусмотрительность, — громадный недостаток{449}.

Фуше увеличил число полицейских комиссаров в главных городах империи. Под надзором министра полиции находились жандармерия, все государственные тюрьмы и выдача паспортов. Основу секретных фондов министерства полиции составляла плата, взимаемая за паспорта, и налоги с игорных домов, а также всякого рода сомнительных заведений. Видимо, как раз по поводу последних герцогиня д’Абрантес писала: «Фуше, человек нравственный… велел однажды схватить жительниц Дворца равенства и других мест для того, чтобы заставить их иметь билеты. Он хотел порядка в самом пороке»{450}. Но главное, чего он хотел и чего в конце концов добился, были деньги.

Водворившись в привычном кабинете отеля Жюинье, Фуше проводит политику, провозглашенную им прежде. Полиция, заявляет он, должна не столько заниматься репрессиями, сколько в корне пресекать любую попытку антигосударственной и антиобщественной деятельности. Для этого, как и раньше, первостепенное значение имела разветвленная система полицейского надзора и слежки. «Я, — хвастал Фуше, — возродил старую полицейскую максиму: три человека не должны встретиться и поговорить по душам без того, чтобы министр полиции не узнал об этом на следующее же утро»{451}. При этом, по мнению министра полиции, вся «профилактическая» работа должна быть скрыта от глаз публики. «Полиция, — наставлял Фуше своих подопечных, — является властью регулирующей, она всюду ощущается, но нигде не заметна; внутри государства она занимает место той власти, которая поддерживает во вселенной гармонию небесных тел, и точность действий ее нас поражает, хотя мы не можем разглядеть ее причину»{452}.

Когда префект Парижа Дюбуа издал распоряжение о том, что все возвратившиеся на родину эмигранты должны еженедельно являться в полицейский участок для регистрации, Фуше его отменил, как «плохо задуманное и бессмысленное» постановление. Объясняя свое решение в бюллетене императору, министр писал, что распоряжение Дюбуа, действительно, «плохо задумано, так как подобная мера не является необходимой даже в те времена, когда государству угрожают серьезные потрясения; бессмысленно, так как любой надзор теряет смысл, когда о нем объявляют заранее. Единственно действенными следует признать те средства, которые никому не известны…»{453}.

Исполняя распоряжения повелителя, Фуше никогда не действует импульсивно и поспешно. Сознавая мощь своего ведомства, он не желает «употреблять ее на безделки…». Вскоре по учреждении почетного Легиона[64], — вспоминал Бурьенн, — как это была пора цветов, то молодые люди в Париже стали для забавы носить в петличке красную гвоздику, которая издали несколько обманывала[65]. Бонапарте, узнав об этом, принял шутку сию очень неблагосклонно, послал за Фуше и хотел, чтобы брали под стражу всех, позволявших себе обращать таким образом в посмеяние его новый орден: Фуше удовольствовался ответом, что он посмотрит, что они будут делать осенью и (властелин) понял, что часто сообщают важность пустякам, если их удостаивают слишком большого внимания»{454}.

Как и до своей отставки, Фуше не пренебрегал возможностью использовать своих секретных агентов за границей. В этой специфической сфере деятельности министр полиции даже достиг немалых успехов. Так, агент Фуше Меэ де ла Туш, «член» несуществующего Якобинского комитета в Париже, проник в Лондон, связался с графом д’Артуа, выудил у англичан 160 тыс. фунтов стерлингов и разоблачил подрывную деятельность британских дипломатических представителей за границей. «Монитёр» с торжеством опубликовал добытую в Лондоне информацию{455}.

В феврале 1805 г. заслуги Фуше были отмечены высшей наградой Франции — большим крестом ордена Почетного легиона. Таким образом, сенатор, министр полиции, член Государственного совета империи, депутат от Экса, его превосходительство г-н Жозеф Фуше стал еще и кавалером ордена Почетного легиона.

Однако жизнь любого человека, какой бы пост он ни занимал и как бы ни был осыпан почестями, подвержена тысячам случайностей. Одна из тех, которых не может избегнуть никто, — смерть близких людей. В июле 1805 года Фуше пишет Мюрату[66]: «Мое сердце преисполнено скорби. Я только что потерял одного из моих детей. Это событие разрывает мне сердце. Позаботьтесь о здоровье ваших. Потеря ребенка — величайшее несчастье»{456}.

Последующие семь лет Фуше возглавляет Министерство полиции. Заговорщики внутри страны неизменно попадают в руки ищеек Фуше и отправляются под расстрел. Запад «умиротворен». В отношении еще только зарождавшегося рабочего движения полиция Фуше занимает бескомпромиссно-жесткую позицию. Вот выдержка из одного полицейского доклада 1805 г.: «Несколько дней назад среди рабочих, занятых на строительстве архиепископской церкви, наблюдалось брожение. Они требовали повышения заработной платы с 4 до 10 франков в день. Три самых отъявленных бунтовщика — Ламбло, Брэ и Пужи были арестованы по приказу префекта полиции, после чего спокойствие было восстановлено. Двое последних пробыли в заключении в Бисетре до 1 вандемьера (т. е. 4 дня). Ламбло как подстрекатель и организатор волнений пробыл в тюрьме до 20 брюмера (т. е. 51 день)»{457}.