Но Ленка уже прощается — у неё вроде как кончается обеденный перерыв. И, обещая как-нибудь встретиться, цокает на своих шпильках в закат. Мне становится легко. А потом не очень.

Мы с Витькой наскоро доедаем мороженое и, особо не переговариваясь, отправляемся домой.

Странно, но темноты я боюсь только дома. Даже не столько боюсь, сколько опасаюсь. И в смысле, в отдельно взятой замкнутой квартире. И не прямо, опасаюсь, но ищу в ней следы мистического присутствия. Наверное, потому что иначе что-то искать придётся в себе.

А вот уличная темнота, разбавленная только каплями бездушных фонарей, не вызывает у меня ровным счётом никакой тревоги. И даже вполне оправданного опасения встретить не иллюзорную физическую опасность тоже нет. Поэтому уже второй вечер подряд я до самого предела брожу по узким, засыпающим улочкам. Просто чтобы выбиться из сил и, вернувшись, сразу упасть гудящей головой на подушку. И забыться, так и не окунувшись в собственные мысли.

Кстати, эти самые мысли на свежем воздухе вроде бы начинают приходить в порядок.

Я влюбилась в своего брата. И фиг с ним, что он не очень-то и брат. Это чувство бесспорно и уже не требует никаких доказательств. Просто Витёк кажется мне самым лучшим, самым красивым и самым правильным на свете. Буквально ни с того ни с сего.

Всё равно нас воспитывали вместе как брата и сестру. И многие даже не догадываются, что между нами нет кровной связи. Мне всегда говорили, что это мой брат. И я так считала. А влюбиться в брата… Видимо, со мной что-то не так. Невозможно ведь нормальному человеку испытывать влечение к тому, кто и всегда казался и был роднёй.

Себя мне удалось немного успокоить тем, что скоро мы с Витькой разъедемся, будем встречаться только на семейных праздниках и жить каждый своей жизнью. А на расстояниях чувства не живут. Наверное… Так что осталось пережить всего четыре дня.

Если я, конечно, доживу. Потому что вот уже сейчас мне навстречу, по пустой улице, вразвалочку идёт тело мужского, судя по силуэту, пола.

Предчувствие меня не обманывают, и тело замирает за пару метро до меня, по-хозяйски сунув руки в карманы.

— Ты чего тут одна делаешь? — без прелюдий обращаются ко мне.

От темноты я не могу разобрать лица говорящего. Что, впрочем, сейчас совершенно не важно. Меня просто бросает в жар. Потом в холод. Коленки начинают подрагивать. А потом… Потом всё это скидывает, как лихорадку на третий день болезни. Мне просто становится всё равно. И даже немного интересно. Будто это всё происходит не со мной, а с героиней какого-нибудь рассказа. Возможно, криминального. А может приключенческого. Или даже эротического.

— Гуляю, — шустро отвечаю я. И бойко добавляю. — А что, нельзя?

Мужчина (парень?) хмыкает в ответ.

— Ты чего-то больно смелая.

— Да нет, — пожимаю плечами. — Трусиха на самом деле.

— А пошли со мной, трусиха? — вот тут мне снова становится страшновато. Потому что подобные предложения от ночных незнакомцев уж явно не заканчиваются ничем хорошим. Если ты, конечно, не в рассказе. Но по инерции — иногда амплуа захватывает личность — флегматично соглашаюсь:

— А пошли…

И что теперь будет?.. Пожалуйста, пусть всё это будет сказка с хорошим окончанием!

Не знаю, чем бы всё закончилось. Но у меня перед глазами всё поплыло, а сердце укололось о рёбра. А потом злобский окрик ледяной водой окатил меня с ног до головы. И стало ещё страшнее.

— РИНА!

Таким суровым и возмущённым окриком встречала меня мама, когда я ухитрилась принести двойку по музыке. Как вообще можно принести двойку по музыке? От сильного толчка в бок меня отшатнуло с дороги. Ближе к проезжей части. Но незнакомец тут не при чём — на локте тисками уже сжимается огромная знакомая ладонь, и Витька с силой отталкивает меня в сторону.

Не помню, говорили они с тем мужиком или нет. Помню только, как Витька, держа меня со всей силы, оттаскивает, заставляя огибать незнакомца по не-касательной. И как мы торопливо идём дальше. Дом уже близко. И от этого моё сердце немного отпускает.

Подъездную дверь Витька открывает с рывка и почти запихивает меня внутрь — всё ещё держит так, будто ждёт моего побега. А когда железо за нами захлопывается, его будто прорывает.

Таким злым брата я не видела никогда. Сверкая яростными глазами, он рассказывает мне, насколько я конченая и тупая, сдабривая свою речь непереводимыми эпитетами. Жаль, что я их не запомнила — в процессе меня начало трясти. От холода и осознания того, как он прав. А Витька уже рассказывал, что если мне уж захотелось найти приключений на свою жопу, то можно было найти их более безопасными методами, чем поиском кавалеров в ночном городе. Ну, это в общих чертах и без откровенных ругательств.