Приведя Влада к нам в офис, она, словно боясь узнать или увидеть лишнее, торопко удалилась, и было странно наблюдать их вместе, его — хоть и потрепанного тюрьмой, но жилистого и статного, и ее — суетливую, одутловатую, выглядевшую намного старше Влада, хотя это он был старше ее на четыре года.

Опустившись в кресло, Влад смотрел на нас, то на меня, то на Толика, своими упрямо-диковатыми глазами, и как ни был он сдержан в ту первую встречу, как ни старался выдержать почтительные паузы, скрыть тюремную хрипотцу и дерзкую порывистость движений, мы сразу разглядели его внутреннюю силу, - силу, которую настоящему мужчине так же невозможно скрыть, как подлинно красивой женщине свою красоту.

Намечались выборы.

Толик решил баллотироваться в областную раду Кировоградской области, откуда был родом. Влад взял отпуск и написал в службу надзора: прошу Вашего разрешения отлучиться туда-то и настолько-то. Просьбу удовлетворили.

Это отличная возможность посмотреть на Влада в деле, сказал Толик.

Мы разбились на две группы, которые должны были вести агитацию в двух районах, в одной — Толик и Глеб, в другой — я, Влад и Ярик.

Целыми днями мы ходили по деревенским дорогам. Обращались к людям, которых встречали на улицах, - бабкам в платках и мужичкам в залатанных свитерах и фуфайках, с щетиной на суховатых лицах и большими натруженными руками. Кто-то придерживал велосипед, остановившись возле сельмага, кто-то стоял со стороны участка, сложив руки на приземистой изгороди, или рядом со стареньким автомобилем, высунувшимся из гаража, или возле дерева с пилой в руках, поставив ногу на нижнюю ступень стремянки.

Мы рассказывали о нашем кандидате, Толике Маценко, о том, что у него трое детей и сам он, хоть и живет в Киеве, выходец из этих мест. О его порядочности, уме и опыте. Сельские жители, выхваченные из монотонной предсказуемости деревенской жизни, хоть и слушали, хоть и кивали, но — что было заметно по их вяло-скептичным лицам — едва ли были готовы поддержать нас на выборах.

Во дворах заходились лаем собаки. Чумазые дети выглядывали сквозь доски заборов. Старушка на лавочке, опираясь на изгиб клюки, махала венозной ладонью, когда мы, вдоволь загрузив ее информацией, шагали дальше.

Вечером, вернувшись в городок Н, мы парковали машину, взятую напрокат старенькую «Вольво», на центральной площади, напротив здания районной администрации, и направлялись в «АТБ», где покупали кваса, хлеба, овощей и хинкали, и Ярик, отвечаюший за приготовление еды, суетился: и соус, соус не забыть, майонез или аджику, кетчуп или тартар, к хинкали по-любому надо!

Однажды, когда Влад был в парикмахерской, мы с Яриком пересекали площадь и увидели слетающие с неба черные хлопья. Качаясь и переворачиваясь, хлопья летели откуда-то справа, наискосок, садясь на асфальт и выставленные ладони. Пепел. Настоящий пепел. В тускнеющем небе. Над хладно-пустынной площадью. Изумленный, я спросил у идущей мимо женщины: что это? Улыбнувшись, она ответила: очерет! Это очерет на болоте палят, за городом, и ветер золу сюда приносит. Мы с Яриком переглянулись. И выругались. И пошли дальше.

Хозяйка была женой бывшего мера. Сама из Киева. В городке Н почти десять лет. Она выделила нам две комнаты в пристройке и кухню, которая находилась тут же. Ни она, ни ее муж, медлительный и молчаливый, не расспрашивали нас о выборах, и так, видимо, учитывая их опыт, все понимая. Ему было лет шестьдесят, а ей, как она обмолвилась в разговоре, сорок семь.

Выходя на порог, я видел, как хозяйка подрезает ветки яблони или возится в цветочных клумбах. У нее сохранился чистый русскоязычный говор и какой-то неуловимый апломб, что выдавало столичную штучку и выделяло среди тех, с кем нам приходилось тут общаться. Глаза, хоть и уставшие, сохранили привлекательную резкость. Руки были испачканы землей, в которую она заталкивала саженцы цветов.

Приехав в очередное село, мы шли по отдельности, условившись встретиться во столько-то возле машины.

Ухоженные постройки чередовались с покосившимися, заброшенными домами, и чем дальше был центр села, тем больше было этих заброшенных домов.

В одном дворе, за плохоньким забором, я увидел молодую женщин, которая стирала белье в тазу на зеленом табурете. Она была в пурпурной кофте с закатанными рукавами. На длинной веревке сушилось белье, в том числе детские распашонки. Я обратился к ней через калитку, и она сказала, что калитка открыта и я могу зайти. Вода в тазу была темной, с белыми пузырями на поверхности. Женщина выпростала руки и вытерла пот со лба, проведя по нему предплечьем. Я спросил, сколько, если не секрет, она зарабатывает. И она сказала, что в селе нет никакой работы. Предприятия зарыты. Те, кому повезло, работают на фермеров, но таких единицы. Тут негде работать! А на что же вы живете? Она фыркнула: посмотрите, как мы живем, а у меня между прочим маленький ребенок, езжу в райцентр, убираю-стираю, какая работа есть — за ту и берусь. А муж? Ну, бывший? Не было у меня мужа! А если бы и были мы женаты, думаете он бы мне помог? Только и знает, что глушить самогонку целыми днями! Она предложила зайти в дом. Я должен увидеть, как она живет. Может, наш кандидат ей поможет? Через коридор — «не разувайтесь, все-равно буду убирать» - в кухню. Старая печь и газовый котел. Чугунная сковорода на подоконнике. Комната. За ней — еще одна, где спит ее сын. Она приоткрыла шторку, закрывающую дверной проем, и показала детскую кроватку. В этой же, ближней комнате стояли большая кровать с пирамидой подушек, коричневый сервант с выгнутыми ножками и обилием посуды за мутным стеклом, трюмо и выпуклый советский телевизор «Горизонт» на низкой деревянной подставке. Несколько желтоватых фотографий на стенах и красный, в кубиках узора по краям и каким-то мозаическим шаром посредине, ковер над кроватью. Вот так и живем, сказала она негромко, чтобы не разбудить сына. Ну что же, начал я, мы и наш кандидат сделаем все, чтобы как-то повлиять на эту ситуацию... Она безнадежно двинула плечами: если бы вы знали, сколько раз я это слышала! Каждые выборы — обещают, обещают, а толку никакого. И как послушаешь — самые-пресамые, а выборы пройдут — на прием не добьешься! Вот вы конкретно, чем можете помочь? Она требовательно посмотрела на меня. Ну, лично я… И я начал что-то бормотать о телефонной горячей линии: нужно позвонить, зарегистрировать обращение, я свяжусь с нашим кандидатом, а он — со своими знакомыми в администрации, и вот, у меня есть немного денег, так, от чистого сердца... Пока я стаскивал куртку, она расстегнула на мне ширинку и, проделав неуловимые манипуляции, освободилась вначале от джинсов, потом от кофты и трусиков. Нас обняли прохладно-скрипучие холмы деревенской постели. Ее левая грудь была чуть меньше правой, а внизу живота, прикрывая шрам от аппендицита, красовалась бледно-голубая татуировка в виде рыбки.

Через час я был возле машины. Влад спал в кабине. Ярик появился позже, с фингалом. Ввязался в драку с каким-то рыжим парнем, когда тот сказал что-то обидное про Толика.

Дома Ярик сразу пошел спать, и мы с Владом варили хинкали, и хинкали слиплись, и нам пришлось отдирать рыхлое тесто с плевочками фарша от горячих стенок кастрюли.

В воскресенье мы проводили агитацию возле рынка городка Н. Толик с Глебом привезли четыре пачки свежих, пахнущих типографской краской листовок, которые нужно было расклеить на столбах, заборах и досках объявлений.

Рынок был полон людьми. Они хлынули и хлынули, выходя из старых советских легковушек и семеня со стороны автовокзала. Из машин вытаскивались мешки с картошкой и буряками, ящики с помидорами и яблоками, ведра с черешней и клубникой, трехлитровые банки с малосольными огурцами и литровые с маринованными грибами и вареньем, пластиковые бочонки, начиненные квашеной капустой, связки золотистых луковиц и сушеной рыбы. Из багажников доносилось веселое похрюкиванье поросят и щебет цыплят. Мясные лавки струили насыщенно-маслянистый запах сала, вырезок, потрохов, обсмаленных тушек. Подслеповатые свиные головы висели на крюках, с ехидными улыбочками наблюдая за людьми, изучающими товар на прилавках.