Она дышала глубоко, шумно, жадно, и кулек прилипал ко рту, и от нее пахло потом и сыростью и чем-то кислым, нутряным, неприятным, и еще, кажется, алкоголем, и еще, кажется, дезодорантом Артурчика.

Она дышала тяжело, но ничего не говорила, за все время — ни одного слова, и можно было подумать, что она вообще не умеет говорить. И когда он поднялся, когда встал с нее, только теперь увидел, какая она жалкая, уничтоженная, с этой своей задравшейся кофтой, в этих своих разорванных чулках, с этим черным, с парой дырок для воздуха пакетом на голове. Он так и не узнал, кто она. Откуда. Понимает ли она, сколько их. Было ли ей больно. Он не думал об этом. Он не считал это чем-то особенным. Он рассказал об этом Глебу, и мне, но он не говорил об этом Владу. Возможно, хотел сказать, но — не говорил. И хорошо, что не говорил. Теперь-то он точно знал, что — хорошо.

– Как-то так, братан, - сказал Влад.
– Считай, что два ящика пива ты уже продул. Думаешь, за неделю что-то изменится? Ха-ха! Не тешь себя надеждой! Лучше завтра и купи, чтоб было время выжрать.

– Я не спорил, - сказал Ярик.

– Ты че? Позавчера это было! Забыл?

– Я не спорил. Ты предложил, - обратился он ко мне, - но я-то добро не давал.

Он сидел перед нами, губы сжаты и на них нет этой его уебищной улыбочки.

– Долги нужно отдавать, братан. Отмазки не катят. Завтра — ждем. Я правильно говорю, - обратился Влад ко мне, - или я не прав?

– Так и есть, - сказал я.
– Мы спорили, Ярик. И ты согласился. Молчание знак согласия. У тебя, конечно, есть еще неделя до нашего отъезда, но Влад прав — только время потеряем. А так бы могли всю неделю пиво пить.

– Нихуя. Я с вами не спорил. Нехуй меня разводить. Это не смешно уже!

– А я и не смеюсь, - сказал Влад.
– Так как, пиво завтра замутишь или еще неделю дрочить будешь на свою кралю?
– Влад раздвинул губы в улыбке: - Не слышу ответа.

– Иди на хуй, - сказал Ярик.

Потом Влад пошел спать, а мы с Яриком вышли на улицу. Беседка была пустая, а ночь ясная, и луна, казалось, стала еще светлее, еще чеканнее.

Ярик сидел на нижней ступеньке крыльца и сплевывал кровь, и я сказал, чтоб он умыл лицо, и он, пошатываясь, вернулся в кухню. Когда я заглянул туда, прежде чем идти в комнату, он все еще стоял над раковиной, набирал ладонями воду, хлюпал носом и высмаркивал кровавую массу из ноздрей.

Выборы были назначены на следующее воскресенье. В субботу — предвыборный день — агитация запрещена.

Утром мы купили свиной ошеек у фермера, который жил в частном секторе городка Н. Подкатили на нашей старенькой «Вольво», и он вынес кусок мяса, замотанного в хрустящую, горчичного цвета бумагу. На фермере была войлочная рубаха с закатанными рукавами и облепленные навозом сапоги. За забором слышалось деловитое похрюкивание его подопечных. Фермер сказал, что заколол поросенка в четыре утра и мясо совсем свежее, парное. Некоторые считают, что вырезка — лучшая часть туши, но он голову на отсечение дает, что на шашлык лучше, чем ошеек, не найти. Поросенку было восемь месяцев, он набрал массу и вместе с тем не успел заплыть жиром.

Мы купили в «АТБ» водки, пива, минералки, сока, майонеза, кетчупа, овощей и еще какой-то закуси. Решили приготовить шашлык и пригласить хозяев - отблагодарить за гостеприимство.

Насаживая мясо на шампуры, мы ставили их над раскаленными углями. Ярик сбрызгивал взвивающиеся огоньки пивом.

Хозяйка вынесла бутылку красного вина и бокал. Хозяин — чекушку мутно-коричневого самогона. Он был меланхоличен, и глаза его тонули в темных кругах. Она — в той же кофте на больших зеленых пуговицах, и с пледом, которым укрывала ноги

Ярик снял с мангала первую партию шашлыка и выложил мясо на тарелку. Мясо было нежным и сочным, фермер не обманул нас.

– Так что, - сказал хозяин, - завтра едете?

– Да, - сказал я.
– Мы свое дело сделали.

– Устали?

– Да нет. Мы б у вас еще пожили.

Хозяйка улыбнулась.

Хозяин спросил, понравились ли нам город и люди.

– Да, - сказал я, - очень приятные люди, но они, похоже, не особо доверяют политикам.

– Это точно, - сказал хозяин, - Вот если вы им что-то дадите или, еще лучше, заплатите, тогда проголосуют, а так…

– Мы такое не практикуем. Мы профсоюзники. У нас нет богатых спонсоров.

– Так часто бывает, - сказал хозяин, - когда люди порядочные и работают сами от себя, их и знают меньше. Ни рекламы, ни раскрутки. А тот, у кого деньги, ресурс, но кто может и мерзавец, за того как раз и проголосуют. Есть капитал — есть пиар. Из каждого утюга о нем вещают. Да еще и деньжат подкинет. Или какие-то презенты. Были тут такие: картошку мешками раздавали, макароны, гречку, комбикорм. Вот люди за них и голосуют. А тех, кто с чистыми намерениями, но без денег, даже не знает никто. Люди бедно живут, очень бедно, и винить их тоже нельзя, что они от кандидатов хоть какую-то помощь хотят получить, пока те депутатами не стали и не заперлись в своих кабинетах. Обещаниям уже давно никто не верит. Слишком часто людей обманывали.