Как я оказался здесь?

Я бежал, когда увидел ментов возле депо. Толик с Яриком лежали на асфальте, руки за головами, и те, четверо, с автоматами-обрубками, расхаживали вокруг, зная, что должен быть еще и третий. Они увидели меня на другой стороне перекрестка, за припаркованными легковушками. Один кинулся через дорогу, придерживая автомат. Я забежал во двор. Четыре хрущевки по периметру. Заскакиваю в знакомый подъезд, дверь открыта, кодовый замок сломан. Взбегаю на третий этаж, жму кнопку звонка, и Пал Степаныч, заспанный и взъерошенный, открывает дверь.

Мент, объяснял я потом Пал Степанычу, вбежал во двор сразу после меня. Представляю, как он оглядывался, прикидывал: скорей всего правонарушитель в одном из подъездов, думал он, в одном из пяти подъездов одной из четырех пятиэтажек. Есть ли смысл искать? Заглядывать в каждую дверь, обшаривать каждый подъезд? Ведь правонарушитель, думал мент, из местных, знает каждый угол и либо спрятался у знакомых, либо залег в подвале или на чердаке. Стоит ли тратить на это время? Нет, очевидно подумал мент, поправляя автомат и пятясь со двора, в этом нет никакого смысла.

Я стоял возле двери, приложив указательный палец к губам и слегка наклонив голову: не хлопнет ли парадная дверь, не зашуршат ли шаги по ступеням? Тишина. Я смотрел на дверь, а Пал Степаныч — на меня, ожидая, когда я наконец смогу ему все объяснить.

– Кофе?

– Да.

– С коньяком?

Я кивнул.

– Проходи в комнату.

Он заварил кофе и поставил на журнальный столик две чашечки в белых блюдцах. Достал из бара бутылку коньяку. Отвинтил крышечку и плеснул, вначале мне, потом себе, в кофе. Вытащил квадратный конверт из отсека с пластинками, встряхнул, извлек черный диск, поставил на колесо проигрывателя и внимательно, словно калибруя прицел, опустил иглу на край вертящегося винила.

Я отхлебнул из чашечки.

– Мы здорово вляпались, Пал Степаныч.

– Менты накрыли?

– Да.

– В депо?

– Угу.

– Что собираешься теперь делать?

– Без понятия, - сказал я.

Пал Степаныч подлил коньяку, вначале себе, потом мне.

– Рассказывай.

Что я мог ему рассказать? Что был дураком, когда не слушал его? Что все случилось так, как он предсказывал?

Слабые не знают благодарности, однажды сказал он. Запомни: слабые не знают благодарности!

Как-то я рассказал ему о пареньке, работавшем кондуктором в Святошинском депо. У паренька была вторая группа инвалидности, он почти не видел и все время поворачивал голову, пытаясь словить собеседника непослушным зрением. Зрачки дрожали, а руки, тонкие и робкие, делали много ненужных движений, и мы не могли понять, как его вообще взяли на работу, но оказалось, есть закон, позволяющий заниматься определенными видами деятельности, в том числе работой кондуктором, людям с подобными отклонениями. Он пришел в офис профсоюза и рассказал, как его выживают из депо, лепят выговоры, придираются на ровном месте. Он в отчаянии. Если его выгонят, куда он пойдет? Пенсия по инвалидности мизерная и попробуй на нее прожить! Мы явились в «Киевпастранс», пошумели, пригрозили пикетом, оглаской в СМИ и судом, и паренька оставили на рабочем месте. Когда нам понадобились люди на акцию возле министерства не то науки, не то образования, мы позвонили ему. Он ответил: да, постарается, - но так и не появился. Когда мы позвонили еще раз, чтобы пригласить на пикет у городской прокуратуры, он не взял трубку. Он игнорировал сообщения в фейсбуке. Не отвечал на смски. Мы не жалели, что помогли ему, - мы взялись бы за дело даже зная, что не получим и крохи признательности, ведь это, в конце концов, было нашей работой, - но осадок, неприятный такой, с тухлецой осадок все-таки остался.

Помогая слабым, сказал тогда Пал Степаныч, ты тратишь время впустую. Слабые не знают благодарности, ведь благодарность — дело чести, а их честь либо забыта, либо растоптана, либо ее и не было у них никогда.

Но ведь были и другие, возражал я, были и другие!

Александра, жена лесника Миши. Она приходила на все наши акции!

Они жили в полуразвалившемся деревянном доме на окраине, в лесополосе. Миша выпивал, не являлся вовремя на работу, допускал какие-то оплошности, был непрофессионален. Выговоры так и сыпались на него. Он был мягким, неконфликтным и непробивным, и дом, двух дочерей дошкольного возраста и семейный быт тащила на своих плечах Александра. У нее не было стабильной работы, но она постоянно что-то штопала, кроила, подшивала, вязала. Дела шли плохо. Александра подумывала забрать девочек и подать на развод.

Их дом был с прогнившим полом, отклеенными обоями, сизыми плевками плесени на стенах, с забитыми ветошью окнами, нестабильным электричеством и перебоями с водой, - но это все-равно лучше, говорила Александра, чем возвращаться в деревню к матери, где живет брат с семьей и где уж точно — ни работы, ни перспектив.

Начальство «Киевзеленбуда» дало им неделю на выселение, предложило написать заявление «по собственному желанию», - начальство, дескать, идет Мише на встречу, а если он заартачится, уволят «по статье», и тогда ему с его послужным списком не светит работа не только в столице, но и в самом захудалом лесничестве.

Мы согласились помочь, и когда сказали, что сделаем это бесплатно, Александра уточнила, правильно ли она поняла, и когда мы подтвердили, что не берем денег, и единственное, что нужно, это чтобы Миша вступил в профсоюз, долго благодарила нас и даже заплакала.

А потом - потасовка в «Киевзелебуде», куда мы пришли вместе с Толиком. Мы поднялись на второй этаж и вломились в кабинет директора, пухлого, моложавого, холеного, в дорогом костюме. По-началу директор пытался держать марку, вызвав, впрочем, начальника охраны, скуластого татарчонка с сердитыми глазками, - но по мере натиска стал сдавать, проседать в кресле. Эстафету перехватил татарчонок. В отличие от начальника, этот закипал адреналином и злостью. Конфликт будоражил его.