— Галлюцинация, — повторяет она.

— Ты была так молода, Анна, — говорит Беп. — Просто беззащитный ребенок. Поверь, ты не должна считать себя виновной в смерти сестры. Вина лежит на тех, кто совершил это преступление. Не на тебе, ты понимаешь это?

Анна качает головой и вытирает слезы.

— Я знаю то, что знаю.

— Нет, ты не знаешь, Анна, — настаивает Беп. — Ты не знаешь. Ты думаешь, что была достаточно сильна, лежа там в этом ужасном месте? Это не так! Если Марго скатилась с нар и умерла, то потому только, что вся сотрясалась от кашля. А не от какого-то жалкого толчка. Не из-за тебя.

Анна не находит слов. Все, что она может, это сдерживать слезы. Теперь уже Беп обнимает ее.

Прощая.

С любовью.

Как сестру.

В квартире темно, если не считать желтоватых отсветов уличного освещения. Анна, не включая лампу, сразу проходит на кухню к столу у окна, выходящего на пожарную лестницу. На столе портативная пишущая машинка Мип, уже потрепанная старушка, с заправленным в нее листом тонкой лощеной бумаги.

На стене — старые фотографии.

Когда из печати вышел перевод ее дневника на иврит, она получила письмо из Тель-Авива. Там была фотография Ханнели с мужем и ребенком, сидящим на коленях у матери. Каждая из них считала другую погибшей, но вот это фото — свидетельство жизни. Рядом в маленькой рамочке фотография Мип — а рядом Анна в шапочке и платье выпускницы колледжа Барнарда. И тут же выцветшее цветное фото Пима, обнимающего за талию Дассу, — они сняты на фоне древней архитектуры Иерусалима. Пим улыбается и щурится от яркого солнца, глаза Дассы в тени.

А где же Марго? Вот она вместе с Анной на пляже в Зандворте. Они сняты более двадцати лет назад. И заключены в серебряную рамку. Заперты во времени.

Она открывает сумку и достает полушалок. Сердце бьется быстрее. Бледно-бежевая ткань украшена розами и маленькими фигурками. Анна подносит ее ближе к лицу: почувствует ли она запахи былого, сохранившиеся в ней, однако саше ее ранней юности давно выветрилось, остались только затхлые следы времени.

Она садится за стол и закуривает «кэмел». Рыжая кошка Мина трется о ее лодыжку и убегает.

— Как странно после всех этих лет узнать правду, — говорит Анна, глядя Марго в глаза. — Я-то думала, что испытаю чувство посильнее. Но нет, не испытала. — Она вот-вот засмеется. — Оказалось, все это не так уж важно. Получается, нас выдала Нелли. Ну и что? Даже если это верно, мертвых не вернуть.

Марго сидит с ней за столом, школьница с желтой звездой Давида, аккуратно пришитой на свитер. Опершись щекой на руку, она глядит на сестру из-за стекол очков и чуть улыбается. Анна тоже на нее смотрит. И только тут понимает, до чего Марго еще молода. Подросток, который не станет старше.

Ты не чувствуешь облегчения?

— Облегчения? — Анна задумывается. — Беп сделала свои признания. Я сделала свои. Но я сомневаюсь, что когда-нибудь почувствую то, что ты называешь облегчением.

Но Беп могла быть и права. В Бельзене был сущий ад. А мы обе были очень больны. Я упала с нар. Может быть, никакой твоей вины и нет.

Она пожала плечами. Кто знает? Кто знает наверняка?

— Иногда я чувствую себя такой одинокой, Марго. Такой отдаленной от остального мира. Словно меня и нет. Словно я всего только тень, — говорит она. — Как ты.

Она выдыхает дым и видит, как Марго растворяется в нем.

Резкий телефонный звонок, и она идет к стене, чтобы снять трубку. Она слышит старческий голос: «Er is er een jarig, hoera-hoera. Dat kun je wel zien dat is zij! — Старик радостно хрипит слова поздравительной песни. — Zij leve lang, hoera-hoera, zij leve la-ang hoera!» [20]

— Привет, Пим! — говорит она. — Вообще-то это завтра.

— Да я знаю, знаю, — теперь он говорит по-английски. — Конечно, я знаю. Я просто не мог дождаться. Хадас говорила мне подождать, но нет, я спою песенку моей дочке сейчас же!

— Пим, — говорит Анна. — Ты ни за что не догадаешься, кого я сегодня встретила.

— И кого же? — спрашивает он.

— Беп, — тихо отвечает Анна.

— Беп?

— Да.

— Нашу Беп?

— Да. Мы поднялись на Эмпайр-стейт-билдинг. Точно как планировали в Убежище. Ты помнишь?

— Конечно. Конечно, я помню.

Небольшая запинка в его голосе заставляет ее усомнится, так ли это.

— И что она рассказывает о себе? — интересуется Пим.

Анна молчит. Улыбка на ее лице застывает.