Мрыхин неопределенно пожал плечами:

— Партком у нас был… не из простых. Об экономии и бережливости главбух по моей просьбе докладывал. Крутой вышел разговор. Не знаю, куда бы он и вывел, если б не Мохов. Честно говоря, я не ожидал от него такой горячей поддержки. В самую нужную, трудную минуту. Наказали кое-кого за бесхозяйственность, равнодушие, решения дельные приняли. Укрепили группу народного контроля. Создали наконец общественный технадзор. После этого парткома мне и дышать легче стало.

— Ну вот! — засмеялся Аржановский. — Зело крепок был орешек… Ну, а поближе не сошлись? Дома был у него?

Мрыхин улыбнулся виновато:

— Хороша любовь взаимная, а я особой симпатии Мохова к себе не чувствую…

— Я, товарищ Мрыхин, в свое время сознательно не стал тебя подробно знакомить с хозяйством и с особенностями характера Мохова. Это, думаю, лишнее, пока ты своими руками не пощупал, не узнал колхоза. Да и торопиться в таких делах… сам знаешь. Голова у тебя свежая, молодая, глаз острый. А свой опыт — самый надежный опыт. Теперь, когда ты уже огляделся немного, один совет я все же дам. Ваши специалисты отсиживаются за широкой спиной Мохова. И не потому, что ленивы, а так уж повелось: председатель добровольно взваливает иногда непосильную ношу на свои плечи. А надо распределять равномерно на всех. Специалисты молодые, не бойтесь доверять им. И спрашивайте тоже. Самостоятельности побольше давайте. А то в затишке они трутнями сделаются. Я и Мохову об этом говорил, но ум хорошо, а два лучше. Ты подумай тоже.

На том и закончили разговор. Аржановский положил на плечо Мрыхину тяжелую руку, крепко сжал пальцы и с суровостью глянул ему в глаза.

— Мохова понять надо…

Мрыхин вживался в колхоз с жадностью и азартом, по-юношески горячо, словно от этого зависела вся его жизнь, все надежды. Он тщательно, как нечто сокровенное, дорогое, скрывал от посторонних свои мысли о Мохове и других людях, причем тщательнее всего скрывал неприятности и разочарования. И кровно обижался, когда в райцентре руководители и специалисты соседних хозяйств добродушно пошучивали, спрашивая его: «Ну как, не сбежал еще от Мохова? Значит, сбежишь…» или: «Моховцы народ крепкий, заставят под свою дудку плясать».

В последнее время из райкома несколько раз напоминали об отчетах, справках, месячных планах, но Мрыхин, оставив бумажные дела, с утра до вечера ездил по фермам, говорил с людьми, записывал все хозяйственные мелочи, просил в плановом отделе нужные справки. Иногда оставался доволен, но были в блокноте и такие записи:

«Инерция… вот что страшно. Как в мутной воде. У каждого есть на кого сослаться, есть чем оправдаться: «мое дело маленькое, мне сказали…», «есть начальство повыше, ему виднее…», «без шефа мы не решаем…». А шеф придет, не глядя наложит резолюцию: «выдать», «отпустить», «уволить» или что-нибудь в этом роде — и все в порядке (ведь кто лучше шефа распорядится?).

Это приносит нам больше вреда, чем засухи и другие стихийные бедствия. И ведь люди не лентяи, не рвачи, а хорошие, совестливые труженики. Как помочь им покончить с этой инертностью, равнодушием?»

Как-то подошел к Мрыхину хуторской старичок, вежливо поздоровался и, смущенно покашливая, спросил:

— Слыхал я, председателева нашего турнуть собираются?

Мрыхин улыбнулся:

— Не слышал, дедушка.

Старичок нахохлился, колюче стрельнул мутными глазками.

— Ты, парень, вижу, не дюже погутарить любишь.

— Не слышал, — уже серьезно сказал Мрыхин. — Думаю, что для этого нет оснований.

— То-о-то! — с затаенным торжеством протянул дедок. — Мохов — всем председателям председатель! Трашшать человека — вам меду не надо, а вот пожалеть некому…

«Загадка этот Мохов, — думал Мрыхин, вспоминая колючие глаза старичка. — В самом деле, что я о нем знаю?»

Мрыхин слышал, что в семейной жизни председателя есть что-то тщательно им скрываемое от постороннего глаза. Говорили, что с женой у Мохова давний разлад, тихая семейная вражда.

Мрыхин был знаком с Натальей Мироновной. Высокая, стройная, с холеным белым лицом, она невольно привлекала к себе внимание. В первую минуту она показалась Мрыхину очень живой, словоохотливой, простодушной. Однако, приглядевшись, он заметил в ее манере держаться тонкую игру. В ее непринужденности и простодушии, в подчеркнуто женственных движениях было что-то нарочитое, в самом голосе слышалась искусственная возбужденность, за веселым смехом и шутками угадывался холод. Он был в глазах. Глубокие, темные, почти неподвижные, они, казалось, принадлежали другому человеку и противоречили всему, что говорила и делала Наталья Мироновна. Мрыхин, чувствуя странную неловкость, не выдерживал их взгляда.

Однажды, в воскресный день, разыскивая Мохова, секретарь парткома завернул к нему домой. Председательский дом стоял на отшибе, в низине, среди высоких, густо зеленеющих верб и тополей.

Мрыхин зашел в просторный двор, приласкал огромного, похожего на водолаза игривого пса и огляделся: не видно ли хозяев?

По обе стороны двора раскинулся густой яблоневый сад, сплошь заросший лебедой и сурепкой. Перезревшие яблоки падали в траву, выкатывались во двор, их, видно за ненадобностью, никто не подбирал. Сад занимал весь приусадебный участок, не видно было ни грядок с овощами, как водится на хуторе, ни палисадника с цветами. Все имело довольно запущенный, нежилой вид.