С приездом Сергея изменилась жизнь Меркулова. Нарушилась долгая, тоскующая, как червоточина, тишина, привычный порядок в квартире. Сергей подключил радио, и теперь с утра до вечера звучала музыка, бодрый дикторский голос сообщал о новостройках страны, о новостях науки, о международных событиях. На подоконнике лежала стопка газет, местных и московских. Сергей любил читать вслух «Комсомольскую правду».

Сергей понял, что Меркулову трудно живется в одиночестве. И он по-своему опекал его. Распоряжался по хозяйству, покупал провизию, готовил. Все хозяйственные мелочи теперь были разложены по полочкам. От Меркулова он требовал во всем беспрекословного подчинения, и Семен добродушно уступил ему первенство.

В тщедушном теле будущего агронома крылись неукротимые силы, ощущался безудержный напор энергии. Сергей поздно ложился и рано вставал. Бегал в городской парк на зарядку, возвращался розовый и возбужденный, рассказывал Меркулову: там-то собираются любители-собаководы, там-то болельщики футбола, там-то шахматисты, в другом месте — голубятники. Все ему было интересно, всему он радовался и удивлялся. На лице его было постоянное острое и жадное, какое-то зверушечье любопытство. Он и вставал чуть свет, кажется, затем, чтобы пораньше начать смотреть на город, на людей.

Иногда у них выходили споры. Однажды Сергей потребовал, чтобы Меркулов сбрил бороду. Тот хотел отшутиться, но Сергей не отставал.

— На что она тебе? — возмущенно спрашивал он. — Зарос, как дьякон.

— Ничево, — смущенно отмахивался Семен. — Мне теперь на танцы не ходить.

— Рано в деды записался! Завтра чтоб сбрил.

Сергей купил бритвенный прибор, настольное зеркало. И Меркулов в конце концов сдался.

Оглядывая его белое, чисто выбритое лицо, Сергей хлопал в ладоши и смеялся:

— Ай да дядя Семка! А то носил этот веник. Скажи спасибо!

Несколько раз он водил Меркулова в кино, рассказывал все городские новости, и Меркулов дивился, откуда он узнаёт все. Словно век был горожанином. А он, Меркулов, толком ничего и не видел в городе.

Как-то раз за ужином Сергей сказал:

— Плохо ты живешь, дядя Сема.

— Это почему же? — удивился тот.

— Чего тут высиживать? Нам в колхозе мужики во как нужны!

— Я и тут привык.

— Не говори! У тебя вон глаза светятся, когда про земляков расспрашиваешь.

Семен посерьезнел и долго молчал, подперев голову руками.

— Тут плохо, а там, возле могил, еще хужей…

Сергей умолк, чувствуя, что неосторожно задел самое больное. Он больше не говорил на эту тему прямо, но исподволь всячески старался к месту и не к месту вспомнить о земляках. Он чувствовал, что Семен уже и сам не против вернуться и его надо только подтолкнуть.

Сергей любил аккуратность во всем, особенно в одежде. Старенькие и уже основательно поношенные рубашки его были всегда выглажены, туфли начищены. Брюки же были предметом особой заботы, он отутюживал их так, что они отливали металлическим блеском. Поначалу он и Меркулову гладил брюки, а потом, правда с немалым трудом, заставил и самого взять в руки утюг.

Меркулов однажды пожаловался:

— Ты, Серега, дюже бедовый, мне за тобой не угнаться. Ну к чему мне штаны наглаживать?

Сергей искренне возмутился и полчаса доказывал Меркулову, что он солдат и на него люди смотрят, что он должен быть чист и подтянут, как в строю.

— Да какой же я строевик с деревянной ногой? Сколько хожу на этом подпорке, а привыкнуть не могу.

Сергей внимательно посмотрел на деревяшку и хлопнул Меркулова по плечу:

— Я уже думал. Пора ее заменить. Погоди, я узнаю на протезном заводе, он тут рядом, через два квартала.

Опять-таки с немалым трудом и стараниями Сергей заставил Меркулова примерить и взять новый заводской протез и учиться ходить на нем. Он бдительно наблюдал за этим и все время рассказывал про летчика Маресьева, который на двух протезах выучился ходить.

Прошла зима. В конце марта Сергей заканчивал учебу. С утра до вечера он бегал по городу: записывал адреса новых друзей, скупал агрономические справочники, где-то раздобыл мешочек элитных семян и в мыслях весь уже был дома, в работе.

В последнюю неделю перед отъездом он получил письмо от матери.

«Дорогой сыночек, — писала она крупными буквами, старательно, как пишут школьники. — Мы живы и здоровы, и у нас новость: выходит замуж Маша. И не знаем, как быть — радоваться или горевать. Рано вроде отдавать, восемнадцать годков только. Жалко мне ее, день и ночь плачу. Да парень дюже хороший — и умный, и работящий, из Ольховки родом. Сваты уже были, обговорили все как следует. Люди они простые, уважительные. Свадьбу на пасху назначили. Какой твой совет будет — напиши. А на свадьбу обязательно ждем тебя с Семеном Игнатьевичем. Кланяйся и скажи, что мы будем рады ему, как родному».