Меркулов улыбнулся. Бабка явно преувеличивала. Но почему ей не давала покоя его холостяцкая жизнь? Почему она так настойчиво толкует о хозяйке?

Меркулова осенило: да ведь у нее дочь — вдова! Бабка давно говорила намеками, что лучшего зятя она бы и не желала.

Ему стало не по себе. Он с жалостью смотрел на бабку Колузонову. Что он может сказать ей, чем обнадежить, успокоить?

— Не ругай меня дюже, — вздохнул Меркулов. — Я тут по-солдатски, по-походному.

Старуха помолчала, собираясь с мыслями, и сказала просто, как о деле известном, о своем намерении свести дочь и Меркулова:

— Погляжу на вас обоих — неудалые вы, болезные. А жизня одна, другой не будет. Чего вам теперь ждать? Чего искать? Сходитесь да живите, детишек растите мне, старой, на радость. Я б померла с легкой душой.

Меркулов улыбнулся и покачал головой:

— Золотой ты человек… Правильно говоришь, ждать больше нечего. А насчет этого… Зачем, клеить, когда не клеится? Ты с дочкой-то потолкуй, послухай, что она тебе скажет.

— Что толковать! Вас надо, как цуценят, мордой в молоко потолкать. Авось склеится, когда с умом.

— Эх, бабка, бабка, тут ума одного мало, надо чтоб душа была. А где душа-то? Что ж нам притворяться? Кабы можно было склеить — я бы в хуторе остался, в своем доме, не сидел бы в этой норе… Много нас, обобранных войной, горе мыкают. И семьи иной раз складываются, я знаю, до случаю, из жалости. Видал я и «женихов», которые в зятья приставали, особенно в конце войны, а потом тайком убегали к своим семьям. Я думаю, если уж приставать к берегу, так без оглядки, чтоб совесть не мучила.

Старуха расправила юбку на коленях и, глядя в глаза Меркулову, длинно вздохнула:

— Я как мать все пригадывала свести вас. Мочи нет глядеть, как она одна колотится. Не серчай на бабку… Я тебя как сына жалею. Может, ты и правду сказал: христа ради нечего сходиться. Стало быть, прощай, земляк. Теперь, может, и не свидимся больше.

8

В экспедиции Меркулова называли дедом, это было непривычно и ново для него. Это он-то дед! Семен Меркулов! Ведь сейчас ему только сорок.

«А видно, и вправду дед, зря не скажут», — задумывался он, ощупывая жесткую, с проседью, широкую бороду, и его подзуживало повнимательнее посмотреть на себя в зеркало.

…Холодный, густой и живой от вспыхивающих в движении пылинок золотой сноп раннего солнца медленно коснулся плоскости стекла, высветил неподвижное лицо с выцветшими, пепельными глазами и твердо замкнутыми бескровными губами. И когда шевельнулись эти губы и по лицу словно кто-то чужой провел большой темной рукой, качнулась голова, Семен вздрогнул: из глубины зеркала на него внимательно и понимающе глядел странный, незнакомый, заросший серой бородой человек.

Меркулов прислонился к стене. В эти секунды он увидел себя маленьким, четырехлетним, стоящим, как теперь, перед квадратом небольшого, в дубовой лакированной рамочке домашнего зеркала. Те же растерянность и недоумение… Что он увидел, что почувствовал сейчас? Жизнь показалась короткой и мимолетной, чудесная сила поставила рядом, соединила в этот миг четырехлетнего мальчика и пожилого, усталого человека…

Был ли Свечников? Было ли детство, школа, колхоз, трактора? Была ли война? Была ли Шура, сыновья? Откуда эта борода, морщины, пепельные, седые глаза? Почему этот человек с деревяшкой вместо ноги здесь у зеркала? В городе. Кто так распорядился?..

9

Осень подкралась незаметно, исподтишка, вроде бы уступая лету. Проклюнулась новая, молодая травка, густо и зелено покрыла газоны и скверы, небольшие бугорки и склоны в городском парке. Еще вовсю цвели маргаритки и календула, хризантемы и розы, еще не поблекла листва тополей и лип, как хватили заморозки. По утрам зашуршала под ногами сожженная, подбитая густым инеем трава, посыпался лист с деревьев, резко, свежо запахло озоном. И сразу все заметили: на дворе конец сентября.

Листья мели в вороха, жгли, вывозили за город, а им, казалось, не будет конца.

Меркулов любил осень, ее бодрящий воздух, мимолетность цветов и запахов, предзимнюю суету. В Свечникове, наверное, теперь убирали последние поля кукурузы и подсолнечника, свозили с огородов капусту, смолили бочки, плотно укладывали крупно рубленную с морковкой и белым корнем капусту, настежь открывали подвалы и погреба. Мочили терн и поздние яблоки. Пахали под зиму огороды. Раскупали на ярмарке стеганки, валенки, кирзовые сапоги, рукавицы. По утрам начинали топить летние кухни, и дым стлался по садам, перемешиваясь с запахами листьев и свежераспаханной земли. Вода в речке стыла, становилась прозрачнее.

…Меркулов сидел на скамейке в своем дворе и курил, устало щурясь от холодного утреннего солнца. Пора было идти отдыхать после долгой бессонной ночи. Он сидел, не спеша затягиваясь и наслаждаясь усталостью, бездумно глядя под ноги, и уже стал задремывать, как услышал прямо над головой мальчишеский голос:

— Гражданин, ты случаем не знаешь, где-то тут живет Меркулов Семен Игнатьевич?

Перед Меркуловым стоял худой рыженький паренек в фуфайке нараспашку, картузе-восьмиклинке и ссохшихся кирзовых сапогах с загнутыми вверх носками. Плечи оттягивал туго набитый вещмешок.