Сейчас Силантий изучающе оглядел Ефросинью Тихоновну и Таню.

— Эге... А персонал-то вроде как подбирается. Вот и Татьяна вернулась... Ну что ж, принимайте тогда пополнение: питомцев привел. Три пацана, две девахи.

— Откуда, Силантий?

— Из города, откуда же еще. Ребятню на базаре подобрал, в мусорных ящиках рылись. Такие замурзанные, тощие — страсть! А девчонок просто-таки подсунули мне. Иду по улице, навстречу бабка знакомая, Фомичиха, а с ней две девочки, близнецы, видно. Бабка так и вцепилась в меня. «Коль ты, говорит, вошпитатель из детского приюта, забери у меня сироток. Отец у них в армии, мамашу ночью полицаи забрали, а мне при моих годах и хворях их не прокормить». Я, понятно, толкую, что никакой я не вошпитатель, приюта нет и в помине, а бабка знай свое: «Раз других принимаете, не можете меня, старого человека, обидеть». Ну и сунула мне девчушек. Видала, Тихоновна, какой слух о нас пошел: будто мы детский приют собираем.

— Да ты что, Силантий, — опешила кастелянша. — Куда же нам девать их?

Старик развел руками.

— Ума не приложу. А только, ежели по совести, нельзя иначе... Погибнут же детишки... Ведь те близнецы-то, знаете, чьи? Дочки Фоминой, лекарши из горкома... Ее Семенов выдал.

— Семенов? — вскрикнула Таня. — Это тот самый, что ларьком на базаре заведовал? У которого сад в Заречье?

— Он, мразь! — выругался Силантий. — Прилип-таки к немцам... Полицаем заделался. Партийцев выслеживает, комсомолов. А там, гляди, и до детишек доберется. Эх, жизнь наша, все наперекос пошло!

В комнату вошла уборщица тетя Лиза, коренастая, моложавая женщина в сапогах и стеганке. Вошла она бесшумно, словно тень, прислонилась к притолоке двери и окинула всех невидящими, пустыми глазами.

— Лиза, голубушка, — шагнула к ней Ефросинья Тихоновна. — Что с тобой? Полицаи, что ли, обидели?

Тетя Лиза вяло махнула рукой, потом опустилась на стул и закрыла лицо руками.

— Господи! Что же это делается? Что делается? — сквозь слезы забормотала она. — Там по улицам фургон разъезжает. Большой, зеленый, на колесах. А немцы детишек хватают и в душегубку их, в душегубку. Как собачонок бездомных. И за город увозят. А там, говорят...

— Да уймись ты! — побледнев, вполголоса прикрикнула на нее кастелянша. — Дети же здесь...

В комнате наступило долгое молчание.

«Спасать детей, спасать... Во что бы то ни стало», — с отчаянием подумала Таня, проглатывая подступивший к горлу жесткий комок.

Силантий тоскливо поглядел на женщин.

— Так как же с моими питомцами быть? Ну, с мальчишками еще ладно... как-нибудь пробьюсь. А с девчушками что делать?

— Где они у тебя? — спросила Таня.

— В сторожке отогреваются... Холодную картошку прямо с шелухой уминают.

— Мальчишек ведите в Шатровую башню, к Шурке Кропачеву. А девочек... — Таня вопросительно посмотрела на Ефросинью Тихоновну.

— Что уж там... — Вздохнув, кастелянша переглянулась с тетей Лизой. — Девочек сюда давай. Где пятеро, там и семеро в счет.

В комнату ворвался Шурка.

— Немцы из монастыря выезжают! — возбужденно сообщил он.

Приоткрыв штору, все прильнули к окну.

От освещенного здания детского дома отходили груженные доверху и укрытые брезентом машины. В кузовы двух последних грузовиков солдаты втаскивали детдомовские шкафы из-под книг, столы, тумбочки, зеркальное трюмо, часы в высоком деревянном футляре.

— Вот ворюги... Все подчищают, — со злостью сплюнул Силантий.

— Хоть бы стены оставили — и то ладно, — сказала тетя Лиза.

Ломая кусты, грузовики еще раз проутюжили развороченную клумбу и скрылись за воротами монастырской стены.

«Приют обездоленных»

На другой день во флигеле появилось еще пятеро детей. Кого привели родственники, кто пришел сам.

Потом в комнату к Ефросинье Тихоновне вошла учительница из шефской школы Анна Павловна, сухонькая близорукая женщина, и сообщила, что у нее на квартире проживают трое бездомных ребятишек, которых она уже подкармливает вторую неделю. Но что с ними делать дальше, она не знает.

Ефросинья Тихоновна сидела за столом, обхватив голову руками. Во флигеле и в башне уже собралось около тридцати детей, а завтра придут новые, заполнят все комнаты, съедят последний хлеб, картошку. Как жить дальше, чем кормить детей, где раздобыть одежду и обувь?

— А если все-таки к начальству обратиться, к новым властям? — не очень уверенно предложила Ефросинья Тихоновна. — Дети ни в чем не повинны... Может быть, пожалеют их и разрешат открыть приют.

— Уж они пожалеют! — зло сказала тетя Лиза. — Вчера матери с ребятами пришли к управе хлеба просить, а полицаи их прикладами.

— Нет, нет, — заговорила торопливо Таня. — Ни к каким новым властям обращаться не будем. Но детей мы должны спасти. Во что бы то ни стало.

— Что же мы с ними делать-то будем? — взмолилась Ефросинья Тихоновна. — Ничего у нас нет.

— Надо поискать... Пойдем к населению. Будем просить хлеб, одежду, топливо. Ведь наши же люди, советские — поймут, помогут. А детей мы должны собрать в одном месте, хотя бы в этом флигеле. — Таня оглядела женщин. — Четверо воспитателей у нас уже есть. А позовем, еще люди откликнутся. Я вот врача уговорю, Елену Александровну.