– Мой господин… – донёсся шёпот главы стражей.

Никола поморщился, но потом вернул лицу благостное выражение и закончил:

– Вам сейчас подадут лучшую ангельскую пыль, которую только можно достать. За вас, мои дорогие, самые прекрасные соотечественники!

– Слава губернатору! – раздались возгласы в ответ.

Никола набрал в рот вина, покатал его на языке и насладился вкусом. Он кивнул слуге подлить ещё, когда почувствовал, что его взяли под локоть.

"Нет, уже ни в какие ворота!"

Как только Никола с телохранителями покинул зал, он тотчас же рявкнул: – Ты что себе позволяешь?! Думаешь мной командовать?! Это я здесь командую! Я – повелитель!

Глава стражи опустился на колени, склонил голову, а потом проговорил:

– Помилуйте, мой господин! Дело серьёзное!

– Что ещё?!

– Я не могу связаться с людьми на первых этажах. А это без малого почти пять десятков опытных бойцов! Их рации не могли выйти из строя одновременно!

Никола проскрипел зубами.

– С силовиками уже связались? – спросил он.

– Прямая линия как будто обрублена, а на частотах вокса жуткие помехи.

– Вставай, Жан, – произнёс Никола, – ты принёс чертовски плохие вести, но не наказывать же тебя за них.

Глава стражи поднялся, но всё равно побаивался смотреть в глаза губернатору. Жан сказал тихо:

– А ещё мои люди с балконов видели, что в городе начались пожар…

– Блядь! Блядь! Блядь! – выругался Никола.

Он отыгрался на каменном бюсте своего отца, – невелика потеря. Сандор Ром не знал меры в самовосхвалении, его суровый лик смотрел на гостей и постоянных жителей дворца едва ли не в каждой комнате, едва ли не с каждой стены.

Череп Сандора раскололся, по меньшей мере, на пять крупных кусков и ещё горсть серого песка, но Николе этого было мало.

– Ёбаная чернь! Их изрубленные тела я повешу за шеи, и они будут висеть до тех пор, пока их не склюют острокрылы!

Лишь после того, как бюст предка превратился в обычный сор, Никола вспомнил о присутствующих, вспомнил о Жане и Франсуа.

– Проведите меня в храм. Я обращусь к нашему Богу.

Нет, небольшой храм Бога-Императора во дворце не осквернили. Его просто-напросто превратили во вторую сокровищницу, где при желании можно было полежать на золоте. А вот картинам, памятникам, гравюрам и любым другим образам святых мучеников не повезло. Изделия из металла расплавили и перелили в монеты, из камня – измельчили и приказали использовать в качестве фундамента для новых памятников, а картины сожгли или порезали, – им никакого полезного назначения так и не нашли.

Часовню Тёмного Принца открыли в бывшей личной обсерватории Николы, в месте, где он грезил о далёких мирах и удивительных открытиях.

Открытие Великого Разлома Никола увидел даже здесь, на Вайстале, на краю галактики, и это событие стало отправной точкой его новой жизни.

На пути в обсерваторию Никола услышал панические крики, гром выстрелов, шипение и животный рёв, но важно не то, кто посмел сеять смуту, а то, сможет ли он призвать на помощь благодетелей.

Распахнулись двери, и тусклый свет фонарей выхватил из тьмы обсерватории статую из чистого золота – не то мужчины, не то женщины. Длинные прямые волосы, тонкие черты лица, высокая грудь, натягивающая ткань накидки, говорили в пользу второго. Широкие плечи, явно выраженные мышцы на обнажённых руках и ногах, нечто, натягивающее ткань ниже пояса, в пользу первого. Тёмный Принц удерживал на плечах змея, хвост которого обвивал пояс обоеполого божества. Никола повернулся к стражам, а потом улыбнулся Франсуа. Юноша не мог сосредоточиться, его взгляд метался то туда, то сюда. Франсуа дрожал от каждого выстрела, каждого крика, таинственного шёпота, что становился только настойчивее.

– Подойди же, сладкий, – проговорил Никола, – пусть Владыка получше рассмотрит, насколько ты прекрасен.

Франсуа расплакался тихо, без рыданий. Только лишь прошмыгал носом, да утёр сопли носовым платком. Видимо, начал что-то подозревать.

Никола ударил его ножом сбоку в горло. Потом схватил за плечо и не без усилий открыл второй "рот". Итоги стоили приложенных усилий, – поток крови захлестнул прекрасные ноги Тёмного Принца. Несколько глотков сделал и сам губернатор. Он потряс головой, прогоняя опьянение, ухмыльнулся, а потом обратился к статуе: