Есть только одна причина, по которой он звонит мне спустя семнадцать лет:

— Эм, — бормочу я, подбирая слова. — Помощница моей матери будет заниматься организацией похорон. Если Вам нужны подробности, то у меня их нет. Я дам Вам её номер.

— Я не приеду на похороны.

Он не выразил соболезнования в связи с «моей потерей», что необычно. Не то чтобы мне нужны были соболезнования, но почему он тогда звонит? Он думает, что мой отец вписал его в своё завещание?

Честно говоря, наверное, он мог это сделать. Не имею представления. Но прежде чем я успеваю спросить его, чего он вообще хочет, он откашливается.

— Алиса, мне звонил адвокат твоего отца, — говорит он мне. — Поскольку я твой единственный живой родственник, а ты еще несовершеннолетняя, я должен о тебе позаботиться.

Похоже, для него это тоже новость. Мне не нужна ничья забота.

— Через пару месяцев тебе исполнится восемнадцать. Я не собираюсь заставлять тебя что-либо предпринимать, так что не волнуйся.

Хорошо. Я на мгновение колеблюсь, не уверена, чувствую ли я облегчение или нет. У меня не было времени обдумать, что я несовершеннолетняя, и что это значит теперь, когда моих родителей больше нет. Моя жизнь не изменится. Отлично.

— Я уверен, что, взрослея в тех условиях, в которых ты живёшь, ты чертовски более мудра, чем мы, и, в любом случае, уже можешь о себе позаботиться, — говорит он.

— Мы? — шепчу я.

— Я и мои сыновья, — говорит он. — Тимур и Егор. На самом деле они не намного старше тебя.

Итак, у меня есть двоюродные братья. Или… сводные кузены. Что бы это не значило. Это в принципе ничего. Я играю с голубой ниткой на своих пижамных шортах.

— Я просто хотел сказать тебе это, — наконец говорит Макс. — Если ты хочешь жить самостоятельно, то я не буду тебя отговаривать. Я не заинтересован в том, чтобы усложнять тебе жизнь сменой места жительства.

Я смотрю на нитку, зажимаю её между ногтями и затягиваю. Хорошо, тогда.

— Ну… спасибо, что позвонили.

И я уже убираю телефон от уха, но тут снова слышу его голос.

— Ты хочешь приехать сюда?

Возвращаю телефон на прежнее место.

— Я не хотел, чтобы это звучало так, будто тебе здесь не рады, — говорит Макс. — Ты… Я просто подумал…

Он замолкает, а я слушаю. Он усмехается.

— Просто мы здесь живем довольно уединенной жизнью, Алиса, — объясняет Макс. — Это не очень весело для молодой девушки, особенно такой, которая понятия не имеет, кто я, блин, такой, понимаешь?

Его тон становится суше.

— Мы с твоим отцом просто… мы никогда не сходились во взглядах.

Я сижу молча. Знаю, что было бы вежливо с ним поговорить. Или, может быть, он ожидает, что я буду задавать вопросы. Например о том, что произошло между ним и моим отцом? Знал ли он мою мать? Но я не хочу говорить. Мне всё равно.

— Он сказал тебе, что мы живем на Камчатке? — тихо спрашивает Макс. — Высоко в горах.

Втягиваю воздух и выдыхаю, наматывая нить на палец.

— В хорошую погоду до города недалеко добираться, но зимой у нас месяцами лежит снег, — продолжает он. — Всё очень отличается от привычной тебе жизни.

Я поднимаю глаза, медленно осматривая пустую комнату, в которой я редко оставалась на ночь. Полки заполнены книгами, которые я так и не дочитала. Стол, заваленный красивыми журналами, купленными в порыве вдохновения, но почти не тронутыми. Я мечтала о том, как украшу это место, как вдохну в него жизнь, но обои так и не купила, потому что не могла решиться. У меня нет фантазии.

Да, моя жизнь… Тяжесть двери спальни моих родителей маячит передо мной в коридоре.

— Заносит снегом, — говорит Макс. — На несколько месяцев. Нет транспорта. Никакого шума. Иногда нет даже Wi-Fi из-за перебоев с электричеством, — продолжает он. — Только звуки ветра, водопада и грома.

У меня защемило в груди, и я не знаю, это из-за его слов или его голоса. Только звуки ветра, водопада и грома. На самом деле звучит потрясающе.

— Никто не сможет добраться до нас. Мои сыновья привыкли к уединению, — говорит он мне. — Но ты…

Я снова беру нить и наматываю её на палец. Но я…?

— Я приехал сюда, когда был немного старше тебя, — рассказывает Макс, и я слышу улыбку в его голосе. — Я был слабаком с полной головой бредовых мыслей. Не знал, что делать, и был едва жив.