— Еще раз спасибо тебе, — говорю я ей. — Ничего, если мы обсудим дела за столом?

Она расслабляется, и ее губы приоткрываются, когда она вдыхает. Ее глаза так и не поднимаются, чтобы встретиться с моими.

— Это было бы здорово. Начинай.

— Скажи, какие первоочередные задачи ты хочешь решить. Я готов сосредоточиться на том, что ты считаешь нужным. Может, попробуем перегнать скот до закрытия осенних рынков?

Она пережевывает следующий кусочек быстрее, чем предыдущий, и запивает его молоком.

— Да, — отвечает она с полоской белой пены над губой.

Отвлекшись на это, я почти машинально протягиваю руку через стол — и смахиваю ее большим пальцем.

Стелла застывает неподвижно, в одной руке сжимая стакан, в другой — вилку.

— Спасибо, — говорит она.

Я киваю и с сожалением опускаю взгляд вниз под стол, на колени. Я все еще голый, и теперь у меня снова встал.

— Что? — спрашивает Стелла.

— Я уверен, что ты не захочешь этого знать.

Ее глаза округляются.

— Опять? Серьезно?

— Я могу заверить тебя, что этот орган очень серьезен.

Стелла ставит молоко и кладет вилку на стол и начинает вставать.

— Нет, — говорю я ей. — Доедай. Мне придется научиться контролировать это.

— Тебе… раньше не приходилось это контролировать? — осторожно спрашивает она, наконец-то глядя на меня более естественно — то есть не избегая моего взгляда. Она смотрит на меня так, словно я инопланетянин или киборг (или и то, и другое вместе, только представьте, ха), возвращаясь к своему блюду, политому сиропом.

— Нет. Меня никогда раньше не интересовало совокупление.

Стелла слегка давится вафлей, но приходит в себя.

— Никогда?

Я отрицательно качаю головой, наблюдая за ее ртом, изо всех сил стараясь не смотреть на ее груди. Я никогда раньше не замечал, как они колышутся. До этого она всегда утягивала их при мне, но теперь они свободно торчат у нее под ночной рубашкой, и это отвлекает.

Стелла откусывает еще два кусочка, как будто ей неудобно, а затем встает из-за стола.

— Все. Давай сделаем это, а потом тебе пора на выход.

— Но ты же говорила, что сейчас середина ночи…

— Если после этого ты не уснешь, значит, у тебя полно энергии, чтобы найти себе занятие подальше от дома, — она заходит в спальню, и я думаю, что должен сказать ей, что все в порядке, но потом она ставит колено на кровать и ползет на середину.

Я оказываюсь на ней сверху прежде, чем она успевает поднять платье.

Я целую ее в затылок, не заботясь о том, что ее волосы мешают. Я использую нос, чтобы откинуть пряди в сторону, мои руки заняты одной из ее грудей и ягодицей.

Заглядывая в ее мысли, я испытываю облегчение от того, что она не выглядит подавленной — больше всего в ней удивления. И одна из секций разгорается по мере того, как я сильнее прижимаюсь носом к ее затылку.

Поэтому я продолжаю лизать ее шею, пока у меня не появляется желание прикусить ее. Когда она вскрикивает, я останавливаюсь, умудряясь пробормотать «Прости», прежде чем сесть.

Медленно, с видимой неохотой, Стелла поворачивается в моих объятиях так, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Все в порядке. Это было… приятно.

Внутри ее головы я вижу, как мерцает центр удовольствия.

— О! Что ж, тогда…

Я возвращаюсь к облизыванию и покусыванию.

— Пососи кожу, — приказывает она, дыша неглубоко и быстро.

Я делаю, как она говорит, ошеломленный, когда реакция ее мозга усиливается еще больше. Восхитительно. Она абсолютно восхитительна.

— Стелла, — стону я, нежно прижимаясь к ней, проводя языком по ее плечу.

Она немного напрягается, и печаль закрадывается в ее мозг.

Мой голос, не Бэрона, осознаю я. Без ее просьб я начинаю управлять центрами ее мозга.

Я жадно вхожу в нее, сжимая ее бедра и оседлав так, словно она здесь для того, чтобы научить меня верховой езде. Но вскоре я замедляю темп движений, потому что ловлю себя на том, что мне нравится двигать бедрами так, чтобы Стелла стонала.

Когда она впервые издает звук, я замираю, наблюдая за активностью ее разума в поисках боли.

Но она испытывает удовольствие.

Я повторяю это движение снова и снова, пока мы оба не начинаем стонать и наши голоса не сливаются.