Волны ласково накатывали на золотистый песок, свежий ветер, без запаха гниющих тел, бил в лицо. Эстель шла по самой кромке воды, радуясь короткой передышке. Жан-Кристоф шел рядом, и что-то рассказывал ей об Акре. Она слушала, пока могла. Но потом резко остановилась. Посмотрела на него в упор.

— Господин де Сонтр. Пожалуйста. Я ищу Эдуара де Бризе, и знаю, что он принял обеты вашего Ордена. Скажите мне, где он.

Жан-Кристоф побледнел. Глаза его расширились, когда он смотрел на Эстель, и по выражению его лица она поняла, что лучше ей никогда не знать правду. Но правда ужа накатывалась на нее огромным огненным смерчем, сжигая на своем пути ее сердце и душу.

— Госпожа Эстель... сестра Эстель..., — он запнулся, боясь сказать ей эту правду в лицо, — я думал, встретив вас здесь, что вы знаете... и что поэтому вы тут оказались.

Она молчала, все уже поняв. Краски сползли с ее лица. Ветер ударил сзади, чуть не сбив с ног. Эстель пошатнулась, но устояла на ногах.

— Эдуар де Бризе не принимал обетов. Последний раз я видел его истекающим кровью после битвы с Симоном де Шатильоном. Эстель... сестра Эстель. С такими ранами не живут. И то, что он не приехал в Святую Землю говорит о том...

— Замолчите! — она отступила от него, будто вдруг вместо тамплиера увидела дьявола, — не говорите больше ничего!

Симон соврал ей! Он убил ее Эдуара! Он убил его уже тогда, и боялся ей сказать! Он знал, что она без колебаний размозжит ему голову, если он признается ей!

Эстель развернулась и бросилась в воду. Она отчаянно бежала на встречу волнам, путаясь в тяжелом мокром платье, падая и снова вставая. Она бежала так, как не бегала никогда, и волны готовы были поглотить ее, когда сильные руки схватили ее за талию и стали тащить назад, как щупальца огромного спрута. Эстель отбивалась, рыдая до изнеможения, пытаясь оторвать от себя руки, но море, спасительное, теплое и ласковое, оставалось позади. Жан-Кристоф поднял ее на руки, и вынес на берег, и долго нес до самого своего шатра, где уложил на ложе и оставил под присмотром слуг. Тамплиерам нельзя касаться женщин, если только они не спасают ей жизнь.

Он ушел, а Эстель лежала, смотря на белую ткань наверху. Сил подняться и что-то делать у нее не было. Совершенное безразличие ко всему накрывало ее, и она будто проваливалась в его яму. Черную, страшную яму безумия, наполненную копошащимися окровавленными телами, грязными и отвратительными.

— Ее срочно нужно вывезти из Акры, — услышала она голоса Жана-Кристофа, — отправьте ее в Марсель. В Марселе тоже нужны сестры, но там все спокойно. Пусть она отдохнет и наберется сил.

Нет. Она не поедет в Марсель. Эстель поднялась, оправляя мокрое платье. Она вообще никуда не поедет. Она навсегда останется здесь, под Акрой.

Сбежать от тамплиеров оказалось не так просто. У Эстель поднялся жар, и три дня она лежала в шатре Жана-Кристофа, ни в силах никуда идти. Она звала Эдуара, рыдала, просила отпустить ее к нему. Отталкивала руки, что несли ей избавление от страданий. Жан-Кристоф перебрался в другой шатер, и постоянно навещал ее, боясь, что она совершит нечто непоправимое.

— У вас есть сын, Эстель, — говорил он, садясь около ее ложа, — подумайте о мальчике. Не бросайте его одного в этом мире. Он может не справиться с ним в таком юном возрасте.

Первое время Эстель не могла думать о сыне. А потом что-то изменилось, и она оказалась в каюте корабля. За окном бурлило море, а она лежала рядом с другими сестрами, которые ухаживали за ней, говорили тихими голосами, что-то рассказывали, смеялись и даже пели. Ах да... Это же баллада о Эстель и Эдуаре. Эстель слушала знакомые слова, радуясь, что певица, красивая женщина с темными глазами, не подозревает даже, что героиня баллады лежит прямо рядом с нею.

Видимо Жан-Кристоф предупредил сестер, потому что на палубу Эстель не выпускали. Она так и пролежала все время до самого Марселя, радуясь, что выбралась из филиала ада на земле, и что скоро ступит на родную землю. Мысли о Викторе все чаще приходили ей в голову, и даже пришло запоздалое раскаяние. Конечно, она не имела права покидать его, уходя из жизни. Пока он еще мал, и она нужна ему. Как жаль, что она не смогла родить ребенка Эдуару... Эстель снова почувствовала, как глаза застилает пелена слез. У нее был бы маленький мальчик со светлыми кудряшками, который напоминал бы ей своего отца, отдавшего жизнь за ночь с ней.

...

Возвращение в замок было безрадостным. Она купила коня и медленно ехала вместе с тремя другими сестрами, которые держали путь в Тулузу. А потом долго ехала совершенно одна, и снова белое платье сестры милосердия открывало ей все двери. Служение ее закончилось, но Эстель не спешила расставаться с ним.

Одним из вечеров она оказалась недалеко от замка отца Эдуара, и долго смотрела на башни, не сдерживая слез. Эдуар говорил, что очень любит своего отца и братьев. Как они пережили потерю? Что сказал старый граф, когда в замок внесли умирающего Эдуара? Как он перенес его смерть? Эстель хотелось узнать хоть что-то о последних днях и часах возлюбленного, но сердце ее сжималось от мысли, что граф и братья не захотят видеть ее, а то и просто прогонят, как врага. Им было хорошо известно, за что убили Эдуара. Интересно, он рассказал отцу подробности их связи, или, как Адриан, не мог говорить, а только метался в бреду?