– На стол. Немедленно!

– Дайте хоть один глоток сделать перед смертью. Все равно же кончусь. Не живут с этим...
– шепчет он уже глядя в белый потолок операционной и щурясь от света лампы.

– Не спеши, парень. Туда тебе еще рано. Губы ему смочите!

Мокрый кусок ваты на корнцанге раненый, наверное, проглотил бы, если б мог поднять голову. Посмотрел на врача пристально.

– Я не умру?

– Только поспишь пока. Наркоз!

В операционной жарко. Заняты все столы в раз.

– Пульс не прощупывается.

– Камфору! Да живо, мать вашу!

У Зинченко от напряжения руки дрожат, заметался, никак не может иглой попасть в ампулу. Оля - сообразила, умница - отобрала у него шприц. Набрала и уколола сама.

– Зажим! Держи здесь, не вижу же ни ...

Похоже, по краю прошли. По самому. Одна только Мария Константиновна спокойна. Кажется, снаряд рядом разорвись, не дрогнет. Хотя какие снаряды - тут? Ценнейшая вещь в работе - тишина. Чтобы ни творилось снаружи, оно не мешает уйти в дело целиком, выжимаясь досуха. И успеть вовремя. Опередить холеру безносую на те самые полшага, на одно точное движение.

– Нашел сосуд... Пульс?

– Наполнение слабое, сто … тридцать, где-то. Трудно сосчитать, но замедляется понемногу.

– Порядок. А ты что думал, парень, от меня так просто не бегают, тем более на тот свет.

Кажется, снаружи опять бомбили - душно. Даже двужильного Астахова чуть не повело. Оля быстро промакивает ему марлей взмокший лоб.

– Спасибо, Оленька. Так, аккуратно, в палату, индивидуальный пост. Следующего! Как, пока все?

Значит, передышка. Может, всего на пять минут. Но можно снять перчатки и обтереть руки, и ощутить кожей воздух, а не мокрую резину. Можно сесть и это очень ценно, ноги кажутся деревянными. Семененко зол на приятеля, что тот в ответственный момент оплошал и растерялся: “Ну чего ты трясешься, как гимназистка?! Так бы дал по уху, да перемываться неохота!”

– А ну цыц оба! По уху можно и локтем, если по-другому непонятно, - осадил их Астахов, машинально обозначив движение, - Марш продышаться, пока время есть, а вы до конца смены не продержитесь.

С утра на смену должна была заступить Колесник. Но ее прямо среди ночи экстренно вызвали на спецкомбинат, в соседние штольни. Видимо, что-то очень спешное, раз до гражданских врачей не успели. Больница-то есть, тут же рядом, тоже под землей, только по ущелью дальше. О том, что Наталью Максимовну вызвали еще за полночь, сообщила ее операционная сестра.

– Почему ее сдернули-то, Катя? Что, других врачей нет, не дали отдохнуть человеку!

– Другие-то есть, но... Роды, вы понимаете? До больницы боялись не успеть.

Так вот оно что! А то ведь и позабылось, кем Колесник была в мирное время. Но ребенок здесь, под землей... Все-таки, это с трудом укладывается в голове. Как вышло, что будущая мать не эвакуирована?

– Ну вот, дорогие коллеги, и я, - Колесник появляется аккурат посреди “оперативной паузы”, когда часть бригад уже размывается, чтобы перейти к работе в стационаре. По лицу Натальи Максимовны не сразу поймешь, все ли хорошо. Она предельно сосредоточена. Как всегда тщательно и спокойно моет руки. Бодрая, деловитая, будто у нее не вторые сутки без сна впереди. И даже брови успела карандашом подвести, для Колесник это дело принципа, как для боевого командира - быть тщательно выбритым. И только аккуратно просушивая руки полотенцем она наконец произносит:

– Все благополучно, товарищи. Катерина моя вас уже всполошила? Совсем голову потеряла, ни сколько лет роженице, ни которые по счету роды - ничего толком не узнала. На комбинат, срочно, у работницы схватки чуть не за станком начались. Ну что же ты, девочка моя?
– обернулась она слушавшей ее рассказ сестре.
– Что стоим? Перчатки!

– С ума сойти, - не выдержал Зинченко, - На комбинате, среди снарядов! Почему же ее не эвакуировали совсем, мама ведь?

– Отказалась. Ее муж служит на тральщике. А она - работает на заводе. Двое детей уже есть, старший сын к нам и прибежал, в одну смену с мамой работал, - лицо Натальи Максимовны уже скрыла маска, но и за ней можно было различить улыбку. И голос опять звучит напевно и нежно, - Коллеги, девочка. Девочки, они ведь к миру, верно?

И уже обычным деловым тоном Колесник поведала подробности, больше значащие для специалистов. Но и для тех, кто последний раз роды видел еще в институте, тоже не лишние: Да, ребенок едва ли не у станка родился. Но крепкая девочка, здоровая. Правда крупная, вес, я полагаю 4300. Мама в порядке. Главное, чтобы молока у нее хватало. Через руки Натальи Максимовны прошло столько детей, что она, без сомнения, могла точно определить вес младенца и без весов.

Но на этом короткая передышка кончается. Снова машины. Те, кто был сейчас на разгрузке, говорят, что наша артиллерия с утра бьет так, что горы трясутся. Что там? Общее настроение высказывает кто-то из раненых, доставленных от Мекензивых гор, где последние дни идут жестокие бои и раз за разом переходит из рук в руки железнодорожная станция: "Засуетились фрицы. Не иначе, где-то еще им хвост подпалили".

К тридцатому числу, когда чуть разогнало туман, оказалось, что переменилась не только погода, но похоже, и обстановка на фронте. Никто еще достоверно ничего не знал, молчали газеты, молчал даже тот всезнающий вид связи, что в войсках именуют “окопным радио”, а в Севастополе - “морским телеграфом”. Подземный город напряженно ждал вестей.

И в последний день года - дождался.

“Вставай, ну вставай же, тетя Рая! Самое главное проспишь!” Кто ее будит? Что такое она может проспать? Всем, кого спешно подняли по тревоге под утро, дали потом отоспаться целых семь часов. Личным приказом начальника госпиталя.