– Таланты, они, брат, разные бывают, - отвечал Кондрашов, - Я, может и сам не знаю, к чему у меня способность. Потому что всего не перепробуешь, жизни не хватит. Бывает, что человек всю жизнь одним делом занят и делает его хорошо, а потом раз - и у него к чему другом талант открылся. Вот например, знал я одного доктора, из окружения вместе выходили - так прирожденный оказался разведчик! На две сажени сквозь землю видел. На моих глазах часового фрицевского снял, тот даже пикнуть не успел. Вот что значит талант!

– Ну ты уж совсем травишь. Меру знать надо, - тут же взвился другой его сосед, - Я сам не из кашеваров, из разведки! Часового снимать, это уметь надо!

– А он сумел, - не сдавался Кондрашов.
– И мнится мне, что я его голос слышал, когда мне ногу собирали!

– Что ты слышать мог, под наркозом-то? Приснилось поди… Мне вон теща моя приснилась, чуть не помер от такой картинки!

– А я говорю, не снилось. Вот… товарищ доктор!
– Кондрашов вдруг резко повернул голову, попытался приподняться и пожалуй, сел бы, если б не гипс до подмышек, - Товарищ доктор!

– Что такое?
– повернулся на голос вошедший с обходом Астахов, - Нога беспокоит?

– Да нет, на мне все заживает на собаке! Что, не узнаешь? Это же мы вместе на часового-то тогда напоролись. Помнишь?

– Лейтенант, неужто ты? Вот теперь по голосу узнал. "В море - дома, на берегу - в гостях"?

– Так пуля не разбирает. Вон как теперь, упаковали меня, как ценную бандероль, только что печати на гипсе нет. Долго еще мне этак? Уж сколько дней койку пролеживаю, а мои там дерутся! Сколь встану-то?

– Всему свое время, встанешь. Но не сразу. С этим, брат, спешить нельзя, даже если очень охота.

– Ну хоть что определенное скажи!

– На День Красной Армии скажу. Не раньше. Кость срастается долго. Собрали ее тебе аккуратно, теперь только ждать. Ты скажи, остальные как, живы, отряд наш? Ткачев, второй номер твой, командир?

– Живы, товарищ доктор, все живы были, как меня сюда отправляли. Ленька Ткачев меня с нейтралки и вытащил. Самого его тоже чуток царапнуло, но несильно, остался в строю. Я ребятам непременно письмо чиркну, расскажу, кого встретил, - Кондрашов потянулся здоровой рукой к тумбочке, лишний раз дела не откладывая.
– Ведь кто бы подумать мог! А то я рассказываю, как ты того часового снял - а они не верят. Говорят, не бывает.

Астахов сам подал ему листок с карандашом, помог устроиться удобнее:

– Не рвись, герой, тише. Торопись медленно, а будешь спешить - всю работу нашу тонкую порушишь. А не верят, так правильно не верят. Один раз считай повезло мне, другой раз могло бы и не выйти.

– Да уж постараюсь не очень торопиться. Товарищ доктор, как меня в батальон выздоравливающих будут выписывать, я тебя часовых снимать выучу, все по науке. Но про повезло - это ей богу зря. Тут талант надо иметь!

До самого отбоя Кондрашов чувствовал себя почти счастливым. Был бы совсем счастлив, как бы не гипс. Надо же, друга боевого встретил, с которым из окружения с боем вышли! А снимать часовых, это конечно наука хитрая, но если человек безо всяких правил так лихо с ножом обращается, вполне постижимая. Как знать, вдруг когда и пригодится еще, не ровен час.

– Вот, товарищи, как оно бывает!
– говорил он соседям по палате.
– Ко всему у человека талант. И разрезать, и зашить, и так зарезать, чтобы зашивать было нечего!

Самыми благодарными слушателями, старавшимися не пропустить ни слова из рассказа лейтенанта о том, с какими приключениями выбирался из окружения маленький отряд из десяти моряков, пятерых пехотинцев и одного военврача третьего ранга, "каких можно без разговору брать в разведку", были два дежуривших по отделению старших военфельдшера. Зинченко и Семененко, которые своего командира очень уважали, несмотря на его крутой нрав, но что за ним водятся такие подвиги, даже не подозревали.

История эта быстро разнеслась по всему отделению и попортила Астахову немало крови. О выходе из окружения он сам до сих пор говорил очень скупо, в двух словах буквально: прибился мол к своим, выскочили. А уж про то, что выходить пришлось с боями, не упомянул ни разу. На расспросы коллег отрубил хмуро: “Дуракам везет. Вот мне и повезло”. И больше ничего объяснять не стал.

Зато в исполнении словоохотливого лейтенанта рассказ про выход из окружения выглядел готовой статьей для “Красной звезды”. Вот только главный герой этой никем не написанной статьи предпочел бы вовсе о том не вспоминать и лишний раз не слышать.

– По-хорошему, я должен “спасибо” сказать, что меня после выхода не отдали под трибунал, - говорил он тем же вечером перед отбоем Огневу.
– Тех двух машин я себе по гроб жизни не прощу. Выбирались как умели, под конец и пострелять пришлось. А фриц тот… я же кто был, портовая шпана, с какой стороны за нож берутся, знаю, куда бить - сообразил. Может и верно говорят, что анатомию не пропьешь. Это Ване Калиниченко вечная память, нож-то его.

– Ты, чем душу травить, к партсобранию бы готовился!