“Ранение перикарда, - сказала себе Колесник.
– Это - всё. Даже Соколовский не возьмется. Или, еще хуже, осколок ушел глубже, в сердце, и сейчас только он перекрывает поток крови. Задень - и уже не остановишь.”

Без сомнения, Астахову все это было предельно ясно. И передумал он про себя совершенно то же самое.

– Джанелидзе… - отчаянно прошептала Колесник, вспоминая читанную еще до войны статью про шов на бьющемся сердце. Между ударами пульса один из лучших хирургов Союза смог вывихнуть сердце из груди, наложить шов, вправить на место и, сжав в нужный момент, запустить.

Астахов, полуприкрыв глаза, попробовал вспомнить ту статью. Читал же. “Между ударами сердца… “ Потом тяжело взглянул на ассистентку и еле заметно покачал головой.

Колесник промолчала. Ей не хватало слов и только тяжелый холод медленно сдавливал горло, как всегда, когда в своей практике доктор Наталья Максимовна близко сталкивалась со смертью… “Пять часов.
– подумала она отрешенно.
– Самое больше - десять. Безнадежен”. Чтобы повторить то, что сделал один из самых известных в стране хирургов, нужно и практику иметь сопоставимую. Которой ни у кого из них нет.

– Иглу и шелк!

От ровного и совершенно мертвого голоса Астахова вздрогнули обе - и ассистентка, и Оля.

– Обработать и рану закрыть. Чтобы пережил эвакуацию.

Глаза Колесник над белой маской заблестели от подступивших слез. Мысль об эвакуации казалась ей невозможной, разве что чуть менее невозможной, чем попытаться закончить операцию… Но это “чуть” все равно ничего не решало. В здравом уме никто никакой эвакуации не разрешит. Да и как? Куда?!

– Сегодня уходят на аэродром, - отвечал Астахов таким же глухим голосом.
– Успеем. Пульс?

– Сто… тридцать. Наполнение… наполнение удовлетворительное. Для его возраста. Живет.

– Хорошо. Наталья Максимовна, возвращайтесь на дежурный пост. В любой момент могут снова прийти машины. Мы с Оленькой справимся.

***

Флотская служба в юности и гражданская еще медицинская практика приучили Астахова действовать быстро. Море не любит нерешительных, как и травматология. Но сейчас он сидел, уронив голову, уставясь на свои темные от йода руки и чувствовал себя беспомощным, хуже любого калеки. Мучительная, страшная вещь - бессилие. Ровно такое же как полгода назад там, под Ишунью, когда стынущее мертвое тело Шурки Демченко придавило его к земле у заглохшей машины, а через минуту осенний воздух разорвали очереди. Тогда он ничего не смог сделать. А сейчас?

Сам - точно ничего. Это надо вторым Джанелидзе быть. И не десять, сто раз на трупах отработать, чтобы единожды на живом вышло. Никакой практики, ни мирного времени, ни военного, что у него была, тут не хватит. Да если бы и хватало... Город на волоске, это совершенно понятно. Не сегодня-завтра от обороны нашей клочья полетят.

Полгода назад его самого вытащили с того света. И человеку, который это сделал, жить осталось в лучшем случае суток двое. Если сейчас не сделать... Что? "Корабль мертвецов"... прилипло же! Ясно, морем нельзя. Не на чем уже. Да и было бы на чем - не довезут. Значит - самолет!

– Машины на аэродром ушли, - чуть слышным голосом доложила Колесник.
– Пятнадцать минут назад.

– Успеем, - Астахов резко поднялся, с хрустом распрямив согнутую спину.

Она глянула с ужасом, как на помешавшегося. Даже думать об эвакуации, в ее понимании, можно было только в помрачении рассудка от жестокого горя.

– Это безумие, - прошептала Наталья Максимовна.

– Это шанс, - очень тихо и отчетливо проговорил Астахов.
– Хоть какой, но шанс.

– Сутки... Хотя бы сутки еще, сейчас опасно.

– Нет у нас суток. Через сутки самолетов может не быть. Я знаю все, что вы хотите сказать. И понимаю. Но другого шанса не будет. Я один за все отвечаю. Один. Если с вас что захотят спросить, скажите, что я как дежурный приказал вам остаться с тяжелыми. В любую минуту могут быть еще машины.

И к полному ужасу Колесник тут же, у дежурного поста, в минуту заполнил документы на эвакуацию и уже вне всяких правил и установлений красным карандашом наискось через весь лист добавил "Cito!", с восклицательным знаком, похожим на воткнутый штык.

В двери мелькнула чья-то осторожная тень. Астахов обернулся через плечо. “Кто там еще?” Оленька, конечно. Милая, славная девочка. Не вздумала бы только утешать. Это сейчас как нож под ребра. Но нет, умница, не стала. Спросила только:

– Как?

– Спит, - следовало бы ответить «без сознания».
– Иди, иди отдыхать, Оленька. Сон дорог. Сейчас Левичева тебя сменит.

Он спешил, отчаянно спешил. Будь хоть лишняя минута, стоило бы Гусева найти, как самого опытного шофера, но не было этой чертовой минуты, поэтому приказал ехать первому, кто на глаза попался. Молодой еще водитель понял, что затевается что-то невозможное, и напугался не на шутку. Но Астахов сходу припер его к стенке: