Я невесело усмехнулся, переглянувшись с Годуновым и Куракиным. Вот же харизма у человека тяжёлая! Даже командир моих телохранителей в излишние пререкания с главой местного духовенства вступить не решился. Жаль только, что и характер у новгородского митрополита ничуть не лучше. Никак мне с ним договорится не получается! Вернее, не так. У меня даже поговорить с ним за то время, что я в Новгороде «гощу», не получилось.

То ли дело, князь Андрей Петрович Куракин! Сначала двери города передо мною настежь распахнул, самолично встретив ещё на подступах к Новгороду, а потом всех новгородцев к присяге привести помог. Правда, и пообещать своему новому стороннику пришлось немало. Но оно того стоило. И сам род Куракиных на Руси был далеко не из последних и за лояльность новгородского воеводы теперь можно было не переживать.

— Явился, — проворчал Иван Годунов, сверля Исидора взглядом. Дворецкий моей пассивности в отношении строптивого иерарха не одобрял, предлагая поступить с ним по аналогии с вологодским архиепископом. — И пяти дней не прошло, как государь в городе находится. По всему видать; поспешал!

Вот только Исидор, не Иоасаф, и здесь не Вологда. Новгород почти всю свою историю на особицу в Руси стоял. И хоть уже больше века как свои вольности потерял, полностью мятежного духа ещё не утратил. Недаром ещё совсем недавно Иван Грозный город громить приходил. И хотя расправа над новгородцами, была непропорционально жестокой, повод заподозрить их в крамоле, у царя был.

Вот и теперь. Митрополита я скорее всего с епархии свести сумею. И возможный бунт подавить; силы найдутся. Вот только какой ценой? И это я не о людских потерях сейчас говорю. Просто, после силового захвата власти, в городе возникнет тайная оппозиция, начнутся заговоры в пользу того же Шуйского или ЛжеДмитрия II, появятся сторонники присоединения к Швеции или даже Речи Посполитой. Как итог, мне потом придётся половину своей армии в новгородских землях на постоянной основе держать. И с кем тогда прикажите Нижний брать?

Нет, мне очень важно здесь на постоянной основе закрепится. Твёрдый контроль над новгородскими землями был одним из краеугольных камней моего плана по взятию под свою власть всего Севера страны.

Если захват Ярославля позволил мне перерезать основной торговый путь из Москвы в Архангельск, то присоединение Новгорода, после перехода под мою руку Вологды, Устюжны и Тихвина, уже полностью отрезало правительство Шуйского от северных областей московской Руси, переводя их в сферу моего влияния. И, в качестве приятного бонуса, отдавая в мои руки всю торговлю через Белое море.

Но это было лишь одной стороной медали. Не менее важно было то, что я брал под свой контроль и выход к Балтийскому морю. И тут на первое место выходила даже не торговля с богатой на железо Швецией. Гораздо важнее, что контролируя оба морских пути в Европу, я, таким образом, оставлял Шуйского в полной политической изоляции. Пусть Васька теперь попробует хоть о чём-то с Швецией договориться! Ему для этого с Карлом IX ещё как-то связь наладить нужно. Я через свою территорию ни Шуйского, ни шведских послов не пропущу, Польский король Сигизмунд III тоже. Не через Турцию же им крюк делать? Правда, есть вариант через Псковские земли в Эстляндию, которую контролируют шведы, попробовать пробраться. Но Псков вскоре власть второго самозванца признает. Это если мне не удастся псковичей под свою руку переманить.

Так что договор Шуйского с Швецией, послуживший поводом для вторжения на Русь польского короля и, в дальнейшем, для шведской агрессии и аннексии части нашей территории, теперь под большим вопросом. Тем более, что я не собираюсь на жопе ровно сидеть и сам постараюсь со шведами нормальные взаимоотношения наладить, а попутно, между делом, Швецию с Польшей посильней стравить. Пусть лучше между собой грызутся, а не к нам лезут.

Поэтому на обещания новгородцам я не скупился, обласкав служилое дворянство, выдав грамоты со льготами на торговлю купечеству, снизив налоговое бремя посадскому люду. И с Исидором на открытую конфронтацию идти не спешил. Тем более, что хотя митрополит и встал в явную оппозицию, не присоединившись к «комитету по встрече», но проклятиями разбрасываться не стал, Божьи храмы закрыть не пытался и даже приведению новгородцев к присяге не пробовал воспрепятствовать. Затаился, в общем.

Ну, и я в свою очередь занял выжидательную позицию, лишь послав в первый же день в Софийский собор Никиту Сысоя с письмом от отца Иакова. Как-никак отец Исидор постриг в Соловецком монастыре принял и позже в сан игумена, вместо уехавшего в Кострому Иакова был возведён. Не чужие, в общем, люди. Должны общий язык найти.

И вот теперь, после пяти дней тревожного молчания, Исидор явился ко мне сам.

— Будь здрав, владыка. Благослови.

— И тебе здравствовать, Фёдор Борисович, — ответил на приветствие митрополит, тактично оставив в стороне моё титулование и, чуть поколебавшись, благословил и меня, и вставших с лавок бояр: — Дозволь присесть старику. Разговор у нас предстоит непростой.

Я жестом указал на обитую бархатом широкую лавку, стоящую у стены напротив той, где сидели Куракин с Годуновым.

В том, что разговор будет непростым, я не сомневался. Но и безнадёжным я его тоже не считал. Раз митрополит ко мне сам пришёл, значит, есть у него готовность к какому-то компромиссу. Теперь главный вопрос в том; устроит ли этот компромисс и меня?

— И о чём же ты со мной хочешь поговорить, отец Исидор? — первым прервал я молчание. — Уж не о Ваське ли, что воровством на московский трон залез?