— Государь! — взревел во всё горло Семён и бросил коня вперёд, перегородив мне дорогу. — Луч… — рында захрипел, так и не договорив, потянулся руками к шее.

Вокруг закружили воины, потянув из седельных чехлов пистоли. Кто-то подхватил начавшего оседать с коня командира, прижал к себе, потянув к краю дороги.

— Вон он! — несколько всадников огрели нагайками коней, сорвавшись с места в сторону двухэтажных хором. Из-за забора злобно забрехал пёс. — Из окна бил, иуда!

— Семён! Да как же так! — дёрнулся было и я к своему ближнику, но не добрался, уткнувшись в Никифора. — Уйди с дороги, холоп! В этот раз не прощу!

— Да не поможешь ты ему, государь! — чуть не плача, возразил рында, продолжая загораживать дорогу. — Прямо в глаз вор стрелу метнул. Только сгинешь понапрасну! Вдруг вор ещё раз за лук возьмётся?!

— Да нет его уже там, — с горечью посмотрел я на распахнутые ставни на втором этаже. — Сбежал уже поди, ирод окаянный! Пусти, говорю!

Никифор повернул коня, уступая дорогу, спешился следом за мной, встал за спиной.

— Как же так, Семён, — опустился я рядом с рындой. — Уже второй раз ты меня спасаешь, — я внезапно понял, что почти ничего и не знаю о командире моей охраны. Вроде прибился где-то по пути из Путивля в Елец в десяток Тараски, а потом, вместе с тем десятком, под мою команду перешёл. И всё. Молчаливый был воин, не любил о себе лишнего рассказывать. Да и я, чего греха таить, не сильно его прошлым интересовался. Как данность, что он всегда рядом, принимал. — У него родня осталась? — оглянулся я на Никифора.

— Нет, Фёдор Борисович, — сокрушённо покачал головой тот. — Все в голодные годы сгинули.

Вот так. Выходит, мне даже отблагодарить за своё спасение некого. Только с честью похоронить и остаётся.

— Царь-батюшка! Фёдор Борисович! Живой! Слава тебе, Господи! — спешился рядом со мной Барятинский. Вокруг сразу стало тесно от столпившихся воинов. — Не ранил тебя случаем, этот аспид окаянный?!

— Чей дом?!

— Так боярина Ивана то хоромы, — поёжился под моим взглядом воевода. — Романовы во многих городах свои подворья держат.

— Романовы, значит, — заскрипел я от злости зубами. — Что же ты, отец Филарет, даже след от себя отвести не удосужился? Неужели так в стрелке, что не промахнётся, уверен был?

— Ушли, воры, — вывалились из подворья мои телохранители. — Там калитка, что в переулок ведёт, есть. И кони наготове стояли. Вот он над дворовой челядью начальный человек, — швырнули мне под ноги одетого в богатый охабень старика.

— Кто ты таков, мне дела нет, — процедил я, с трудом сдерживая накатывающий волнами гнев. — Без твоего ведома, те злодеи в дом попасть не могли. А значит, ты и сам вор, раз ворам помогал. Мне нужны их имена. Назовёшь, без пыток казнь свершим, будешь упрямиться, на князя тебя оставлю. Он до правды уже в пыточной дознается.

— Борис Долматов-Карпов то был, государь, — чуть слышно прошептал дворецкий, не понимая головы. Он уже не в первый раз здесь гостит. На то мне от господина указание дано.

— А второй?

— А другого я, государь, раньше не встречал. А только слышал, как Долматов его князем Василием величал и батюшку его, что в Кожеозёрском монастыре монашествует, поминал.

Неужто, Васька Сицкий? Это же у него отец в том монастыре моим батюшкой насильно в монахи пострижен был.

— Васька Сицкий из лука знатно стрелял, — похоже, я свои мысли, сам того не заметив, озвучил вслух. Вот мне Барятинский и ответил. — Он ещё отроком был, когда его отец тем умением сына хвалился. Мол, без промаха Васятка бьёт.

— Только в этот раз он промахнулся, — кровожадно оскалился я. — Старика повесить, но без глумления. Всё же подневольный человек, хоть и вор. А Семёна ты, Федя, ты с почестями похорони. Пусть, владыка, о его душе самолично помолится и в храмах Божьих молебны свершат. Недосуг мне сейчас, но позже вернусь и хороший заклад на помин души во все храмы Ярославля положу.

— Всё исполню, государь. В том даже не сомневайся.

— Ну, а с Бориской Долматовым и Васькой Сицким, если будет на то воля Божья, я уже сам со временем посчитаюсь, — заключил я. — Как и с тем, кто их сюда воровать прислал.

— Что пригорюнился, Юрий Никитич? — Иван Троекуров приобнял князя и на правах хозяина дружески ему попенял: — Али угощение моё не по нраву пришлось? Так ты скажи. Я кухонных челядинцев за небрежение накажу.

— Да Господь с тобой, Иван Фёдорович! — встрепенулся Трубецкой. — Каждый скажет, что хлебосольней тебя на Москве хозяина ещё поискать. А пригорюнился от того, что думы тяжкие одолевают.

— Ты на себя напраслину не возводи, — поддержал Юрия второй гость, князь Иван Котырёв-Ростовский, с видимым удовольствием приложившись к чаше. — И вино заморское кровь горячит, и от снеди разной стол ломится. Этак и на царском пиру уже давно не кормят!

— А с каких средств государю гостей потчевать? — ехидно оскалился Троекуров. — Шуйский столько на то, чтобы сторонников за собой удержать, потратил, что впору с сумой у церкви стоять. А только толку с того не вышло. После разгрома, что ему Ружинский под Болховым учинил, на троне удержатся сложно.

Юрий насторожился. После разгрома князя Дмитрия Шуйского под Болховым, в Думе брожение началось. Бояре, метались, словно встревоженные наседки по курятнику, лихорадочно оглядываясь в сторону Костромы или Орла; споры, тайные союзы, заговоры. В сторону Василия уже почти и не смотрит никто.