— И какая это муха укусила его?

Небрежно передернув плечами, она тут же добавила:

— А с какой стати Канделярия Пердомо, то бишь Краснуха, будет сносить такое поношение? Да я с сегодняшнего дня, коли не соберу своих тряпок и не уберусь отсюда, рта больше не разину, чего бы мне ни говорили.

Между тем среди расположившихся бивуаком федералистов шли разговоры по поводу привезенной провизии.

— Вот хорошо-то, ребята! Завтра у нас не будет подводить животы от голода, вдоволь набьем их фасолью, что привезла Краснуха. И что бы с нами сталось, коли не такие, как она…

— Еще не известно, что нам дадут! Может, заместо фасоли получишь долгоносиков, а их и так полно в наших ранцах.

— Ну, знаешь, приятель, дареному коню в зубы не смотрят. Другое дело, коли бы сами позаботились о своем пропитании, тогда бы выбирали, что кому нравится.

— Как делает, к примеру, братва Эль Мапанаре. Да, к слову сказать, они где-то тут поблизости промышляют.

— Они, да и другие, которые не такие недотепы, как мы.

— Не мы такие, манито, а нас такими сделали, — на то она и война, чтоб помирать на ней и валяться кверху пузом.

— И все же грабить — это не дело.

— А разве пускать красного петуха повсюду лучше, а, однако ж, мы…

Недовольство в отряде, которому был заказан путь грабежа и насилий, так беззастенчиво практикуемый другими федералистскими частями, росло с каждым днем. Хуан Коромото, проходя по лагерю (он направлялся к Краснухе, чтобы узнать сведения, выслушать которые отказался Педро Мигель), услышал громкие, не скрываемые протесты повстанцев.

Благоразумно сделав вид, будто он ничего не слышал, Хуан Коромото, разузнав у маркитантки новости, вернулся к Педро Мигелю. Тот вылез из гамака и подошел к обрыву, чтобы получше разглядеть огонь, полыхавший в долине: оттуда поднимался густой дым, четко выделявшийся в предвечерних сумерках.

Безжалостные разрушения были делом его рук. Последнее время он систематически жег и разрушал асьенды, принадлежавшие олигархам, заявляя о своем возвращении на поля и пастбища Барловенто, на уже опустошенную долину Туя до самого Сан-Франсиско-де-Яре. То был адский труд, претворяемый с болью в сердце: душа крестьянина восставала против уничтожения плодородных нив, которыми он когда-то любовался в ставшей теперь совсем чужой для него асьенде Ла-Фундасьон. Но все это было далеко, так же далеко, как эта простертая внизу долина, откуда сюда, в тишину гор, доносился рев бушевавшего огня.

Неподалеку на краю обрыва спиной к лагерю сидели два повстанца из его отряда и молча смотрели на пожар. Это были бывшие рабы, а затем пеоны из асьенды, которую отряд только что предал огню.

Один повстанец говорил другому:

— Вот и не будет нам где заработать на кусок хлеба, когда все это окончится. Да, будь здоров, сколько мы спалили чужого добра, — одним словом, наделали делов, так что завтра не заявишься к хозяину и не скажешь: мы, мол, в свое время уважили ваше добро, так что уж не откажите, дайте нам работенку, как доселе.

На это другой повстанец ответил:

— Вот потому-то я и не пускал красного петуха где попало.

Но подобные разговоры все же редко случались в отряде: повстанцы и не думали о возвращении к прежней работе, которую променяли на превратности войны, и, как правило, мечтали лишь о личной власти и богатстве. Это был редкий случай еще и потому, что пеоны говорили о своем бывшем хозяине без ненависти, хотя только и делали, что жгли и уничтожали помещичьи усадьбы, сменив орала на мечи. Но так или иначе, это простодушное предвидение будущего и это отсутствие (каковы бы ни были его причины) мстительного чувства ясно свидетельствовали о спаде революционного духа у повстанцев, по сравнению с тем, какой был у них в начале войны.

Педро Мигель улыбнулся своим невеселым думам, вызванным только что услышанным разговором, и продолжал безучастно разглядывать страшную в своей красоте картину пожара, охватившего уже все склоны гор, — бесполезное, никому не нужное разрушение.

Повстанцы замолчали и вскоре ушли с обрыва, заметив командира. Хуан Коромото, также присутствовавший при этом разговоре, подошел к Педро Мигелю и спросил его:

— Ты слышал?

— Конечно, слышал, — ответил Педро Мигель. — Это червь разложения, который проник в наши ряды.

— Да к тому же в недобрый час. Краснуха рассказывает, что слышала в городе разговоры о приезде в Рио-Чико майора Сеспедеса. Ему поручена карательная операция в Барловенто.

— Мы тоже сюда неспроста вернулись.

— Я уж догадался об этом третьего дня. Неужто ты и впрямь думаешь помериться с ним силами, когда у нас всего шестьдесят человек, да еще подточенных червяком, о котором ты только что помянул.

— Этого червяка мы потопим в крови.

— Смотри, по сведениям, какие принесла Краснуха, у майора под ружьем большое войско.