— Да что же ты держишь самовар? — нахмурилась она. — Поставь его на землю! Сейчас Сергей протянет тебе руку в знак примирения и дружбы.

Но Прохор не опустил самовар, чтобы как раз не пожимать руку инженера, и буркнул:

— Нам не мириться, а прощаться надо.

Оленька сразу насторожилась:

— О каком прощанье идет речь?

— А ты разве ничего не знаешь? — громко, отчетливо, явно трезвея, произнес Прохор. — Ведь твой суженый в Германию уезжает.

— Как уезжает? Почему? — переспросила Оленька, и в глазах ее стало темнеть. — Да нет, не может быть!.. Да как же это сразу взять и уехать?.. Нет, нет!

— Чего там «нет»! — рассердился Прохор. — Всем в цехе известно, что в порядке обмена специалистами он катит в Германию, на выучку к господину фон Круппу. Одна ты, святая невинность, ничего не знаешь!

Оленька перевела взгляд на Моторина, прошептала:

— Значит, ты мне это хотел сказать?

Сергей кивнул:

— Да, хотел и страшился… Не желал тебе портить праздник… Но через год я вернусь.

— Дай-то бог! — усмехнулся Прохор. — А вообще-то чертовщина получается. Твой женишок тут у сарептских немцев воспитывался, а там, в Германии, видать, продолжит свое воспитание под началом обер-мастеров со свастикой. Они там быстро его приручат! Потому — нет в нем нашей рабочей косточки, никогда с нами не жил душа в душу, выпить брезговал.

— Да как ты, забулдыга, смеешь так говорить! — Ольга притопнула ногой, и слезы брызнули из ее глаз, заслонили мутной пеленой весь праздничный мир.

Но тут Сергей хладнокровно произнес:

— Ты сама слышала, как твой брат назвал нас женихом и невестой… Да, отныне ты моя невеста, и ты будешь ждать своего жениха. Ведь так?

— Так, так, — просияли сквозь слезы любящие глаза. — Только ты никогда не забывай меня!

Когда сестра и Моторин вошли в дом, Прохор, несмотря на пьяную расслабленность, мигом поставил самовар на пробившуюся сбоку от крыльца изумрудную травку, ловко стянул с правой ноги хромовый сапог и, съежив его гармошкой, стал раздувать уголья, а раздув, снова напялил этот зеркально-черный сапог на свою короткую бочковатую ногу. Затем, запустив такую же короткую, но жилистую и суховатую, точно подсушенную на огне, руку в глубокий карман фасонисто выпущенных над сапогами широченных брюк, он извлек оттуда «маленькую», тут же отхлебнул водку со сладким присосом и прижмуром своих горячих цыганских глаз, обтер рукавом белой рубашки толстые, с выворотом, чувственные губы и лишь после этого, распаленный, поднялся со двора на крыльцо…

В первый день праздника Жарковы, по традиции, собирались тесным семейным кружком. На столе, в ожидании еще одного Жаркова — Алексея Савельевича, давно уже томились всевозможные закуски на тарелках и в раскрытых консервных банках, как бы хороводящие вокруг прозрачнейшего искристого графина. А из кухни наплывали сытные запахи горячих пирогов; и оттуда же, словно тихая мышка, нет-нет да и выглядывала хозяйка Олимпиада Федоровна, вопрошающе поблескивала черными бусинками глаз: «Ну как, не явился Алеша?» — и, видя, что нет, скрывалась так же бесшумно…

И все-таки в этот первомайский вечер в семье Жарковых не ощущалось праздничной приподнятости. Сам хозяин Савелий Никитич был в будничном, хотя и с орденом «Знак Почета», старом капитанском кителе, к тому же небрежно застегнутом, и ходил озабоченный, подергивая плечами, вокруг стола: его, видимо, раздражало, что старший сын опаздывает… Здесь же, между окном и старинным комодом, пристроилась жена Прохора, полная женщина со страдальчески-кротким выражением больших глаз; она кормила грудью шестимесячного сына, в то время как у ног ее два других сына, близнецы, строили из костяшек домино самые затейливые сооружения, ссорились и визжали… А на диване, держа на сдвинутых коленях увесистый старинный путеводитель, сидели плечом к плечу Оленька и Сергей, оба отрешенные, и шепотом переговаривались — это сразу отметил вошедший Прохор и тут же поморщился.

Прохору было неприятно видеть, что на том самом диване, где он когда-то лежал в пеленках, где спал вплоть до женитьбы, покуда не ушел жить к жене, сидел его недруг, немецкий выкормыш, как он называл его в душе, чистюля, попросту чужак, напрочь лишенный «рабочей косточки».

— Батя, а батя, — заговорил Прохор, обращаясь к отцу, но глядя недобрыми цыганскими глазами на Моторина. — Батя, а ты домишко расширил бы на всякий пожарный случай. Ольга-то заневестилась — крепкой тростинкой вымахала.

Отец, занятый своими мыслями, непонимающе взглянул на сына и продолжал ходить вокруг стола; а сестра и Моторин — те, кажется, вовсе ничего не слышали. Тогда Прохор заговорил уже откровеннее, бесшабашнее:

— А ты, товарищ инженер, мог бы и того… не уезжать в Германию. Сказал бы: свадьба намечается, тебя, глядишь, и оставили бы. Другого послали бы — не такого падкого на все немецкое.

Ольга покраснела, крикнула:

— Замолчи сейчас же, горлодер! Как тебе не стыдно!

— Да чего мне стыдиться-то? — продолжал Прохор, глядя своими щуркими глазами в солнечное распахнутое окно, как в слепящий зев печи. — К тому же есть еще причина, чтобы не ехать в это чертово фашистское логово. Вроде бы порохом из него несет в нашу сторону. Ко всему надо готовиться, а не разъезжать по заграницам.