— Тогда долго не думай, Ольга. Поступай во второй мартеновский. Есть в цехе экспресс-лаборатория. Там телефонистка нужна.

— Да какая же я телефонистка? — испугалась Оленька.

— Ничего страшного! Это только название — телефонистка. Ты сама будешь разносить анализы.

— Какие еще анализы-то?

— Химические анализы по ходу плавки, — растолковывал Моторин добросовестно, педантично. — Углеродчик выпишет талон. В нем будет указано, сколько процентов содержится в металле марганца, серы, фосфора… Этот талон ты отнесешь, к примеру, на двенадцатую печь.

— На твою? — спросила Оленька и покраснела.

— На мою или на другую — это все равно. Только надо быстро! Иначе плавка задержится.

— Так ведь я проворная на ногу!

— Вот и хорошо. Там проворная телефонистка нужна. Ты приходи завтра в отдел кадров.

— Ладно, приду, приду! — крикнула Оленька… и вдруг, схватив руку Сергея, дернув ее книзу, кинулась в радостном смятении обратно, к дому, точно ей хотелось сейчас же, немедленно убедить парня в проворстве своих ног…

А вскоре уже Оленька с лету брала талончик с премудрыми цифрами химического анализа стали и под напутственные слова лаборанта-углеродчика «Десятая печь!» или «Пятнадцатая, крайняя!» выбегала из тихой экспресс-лаборатории в дымчатый зной и шум огромного цеха, к той именно печи, какой требовался анализ, прямо к поджидавшему мастеру, который тут же прилежно заносил цифры в замусоленную «Книгу по ходу плавки» и сразу отдавал распоряжение сталеварам.

Правда, поначалу не все ладилось. Все печи, на какую ни взгляни (а всего их, подопечных, было у нее восемь), казались Оленьке одинаково чумазыми, ворчливыми; у каждой из щитовых заслонок с кружками-гляделками выбивался острыми клиньями огонь; при каждой суетились сталевары в прожженных рубашках, в выцветших кепках с прикрепленными к козырькам синими квадратными стеклышками; подле каждой легко крутились подвесные завалочные машины с длинными стволами-хоботами, которые заученно поддевали с железных лотков заранее приготовленные ванночки-мульды с шихтой и затем, развернувшись, совали их в жадные печные окна…

Словом, все эти восемь печей казались Оленьке близнецами, и поэтому случалось, что она впопыхах пробегала нужную четырнадцатую печь и отдавала талончик с химическим анализом на тринадцатой или, что еще хуже, на десятой печи. Пока ошибка выяснялась, уходила минута, а то и две, и Оленька расстраивалась до слез, особенно если какой-нибудь до смерти усталый краснолицый сталевар гаркнет: «Эх ты, скороспелка! С тобой скоростную плавку не сваришь, хоть весь потом облейся!»

Так, с виду простенькая работа телефонистки (а в сущности, обыкновенной посыльной) неожиданно обернулась тяжелым изнурительным трудом. С завода Оленька возвращалась с одной мыслью: поскорей бы добраться до дома и вдоволь там, обезноженной, насидеться! К тому же простодушная надежда на то, что она часто будет встречаться с Моториным в цехе и выходить с ним из проходной, на зависть старым школьным подругам, — эта надежда не сбылась: то Моторин должен был работать в ночную смену, то Оленька в дневную…

Тем отраднее было совпадение смен и тем радостнее встречи! В такие дни Оленька испытывала праздничное настроение. Каблучки ее матерчатых туфелек уже с особенной звонкостью пристукивали по железному рубчатому полу: ведь она в своем черном халатике, крепко схваченном в поясе кушаком, с развевающимся платочком и прыгающей мальчишеской челкой, мчалась к двенадцатой печи — его печи!..

— Ой, я же совсем, совсем забылась! — вдруг воскликнула Оленька. — Который теперь час?

— Шестой, — ответил Сергей.

— Как, уже шестой? — почти ужаснулась Оленька. — Да ведь нас же ждут!

Со свойственной ей быстротой в принятии решений она схватила Сергея за руку и увлекла его за собой вниз по тропе…

Передохнули оба только за трамвайной линией, когда уже позади осталась бедовая Нахаловка. Теперь впереди, за Банным оврагом, виднелся другой поселок — каменный, из трех-, четырехэтажных зданий светлой побелки, с балконами и мансардами, — новорожденный поселок Металлургов, возникший на месте старой Русской деревни, замкнувший дымный многотрубный «Красный Октябрь» в свою нарядную оправу.

Сергей и Оленька вышли на главную поселковую улицу и целых полтора километра проталкивались сквозь людские толпы, пока наконец не выбрались в затишье одноэтажной Малой Франции.

— Так ты не забыл свое обещание сказать, отчего тебе грустно? — напомнила Оленька.

— Нет, не забыл, — отвечал Сергей с подавленным вздохом. — Вот придем к тебе — и скажу…

Вскоре из-за вишневой поросли проглянул самый крайний домик, где жили Жарковы. Оленька шутливо, явно подбадривая, подтолкнула Сергея к калитке и следом за парнем ступила на тесный дворик.

Это подталкивание оказалось кстати: навстречу, держа огромный семейный самовар, вышел из дома кудреватый, смуглый, черноглазый, как цыган, Прохор Жарков.

— Мое вам с кисточкой! — шутовски приветствовал он и тут же покачнулся, якобы под тяжестью самовара. — Пламенный салют жениху и его невесте!

Оленька прервала с брезгливой досадой:

— Оставь свой дурацкий тон!

— А зачем? — Прохор звучно отрыгнул. — Сегодня праздник. Пей, веселись, выкаблучивайся!

Его широкое лицо лоснилось той профессиональной огненной краснотой, которая сразу выделяет сталевара из группы горожан; однако сейчас в этой обычной красноте было что-то паляще-знойное, доведенное до предела, и Оленька догадалась: брат уже успел хватить лишнего.