Шрифт:
«Хитрит или в самом деле не понимает, что наделал? — подумал Никита, взглянув на баргута. — Неужели ничего не понимает…»
На пристальный строгий взгляд Нестерова баргут ответил все той же приятельской улыбкой. Очевидно, он испытывал к Никите, как к своему сверстнику, особое расположение. Глаза его заблестели сильнее, под приподнявшейся верхней губой оголился ряд мелких белых зубов, он закивал головой и от удовольствия даже прищелкнул языком.
Эта беспричинная радость баргута рассердила Никиту, и он в досаде отвернулся к окну.
Поезд проходил по берегу Байкала. Слева почти к самым окнам вагона подступали то желтые, то буро-красные скалы, отвесные и такие высокие, что невидимые из окна вершины их, казалось, упирались прямо в небо. Блестки слюды, вкрапленные в камень, вспыхивали на солнце то золотым, то розовым, то даже черным огнем. Справа лежал Байкал. Освещенная солнцем водная поверхность гигантского озера была неподвижна, как в каменной чаше. От воды поднимались колеблющиеся волны света, и чудилось — сам Байкал освещен изнутри голубыми огнями.
Баргут заворочался на своей койке, приподнял голову и сказал:
— Далай-Нор…
Он щурил глаза и так смотрел на сверкающую поверхность озера, будто Байкал испугал его.
— Далай-Нор…
— Забалакал… — сказал лобастый, насмешливо взглянув на баргута. — Молчал, молчал да и надумал. Видать, и его проняло…
Он повернулся к окну и долго глядел на голубую гладь Байкала, потом вздохнул и сказал:
— Из той же своры, а винить шибко не приходится. Спрос с него небольшой — жил в лесу, молился колесу.
Баргут понял, что разговор идет о нем, и заулыбался, щурясь, как котенок, когда ему чешут за ухом.
— Чует, что про него беседу ведем, — сказал лобастый и спросил баргута: — А ты что, друг, из капиталистов будешь или из помещиков?
Баргут еще радостнее заулыбался и закивал головой.
— Цветет, — сказал лобастый. — Ну, ни дать ни взять, именинник… Улыбается…
— Юнкера в Иркутске тоже улыбались, когда мы их разоружали, — сказал Никита, вдруг вспомнив солнечный зимний день, широкий двор военного училища и юнкеров, сдающих черемховским шахтерам оружие. Они стояли строем, как на параде, и многие из них улыбались, словно были очень довольны, что расстаются с надоевшим оружием. — Тогда улыбались, а сейчас снова против нас войной пошли. Говорят, у Семенова их немало. Разберись тут, все они на одно лицо…
Лобастый потупился, будто застыдившись, потом поднял на Никиту посветлевшие глаза и сказал:
— Ты его, парень, с юнкерами не равняй, какой он юнкер. Да они ему враги вдвое, чем нам. Они его обманом против нас воевать заставили, подлецом стать заставили… Его и пожалеть не совестно…
Лобастый замолчал, закрыл глаза и долго чесал рукой небритый подбородок.
Кто-то открыл окно, и в вагон легким прохладным ветерком ворвался воздух. Запахло студеной водой, клеем тополевых почек, молодой листвой берез и дымом паровоза.
Раненые приумолкли и, отдыхая после беспокойного разговора о японском десанте, смотрели в окна на безбрежную гладь прозрачной голубой воды.
— У них вся сила в обмане, — вдруг сказал лобастый, повернувшись лицом к Никите, и нахмурился. — На нем у них все стоит. Нашего же брата, рабочего человека, грабят, нашим же трудовым потом богатеют, нашим же братом воюют за свои барыши. — Он взглянул на баргута и прибавил тише: — Понять это надо, и он поймет…
— Поймет ли? — спросил Никита.
— Дай срок, поймет. А когда разберется, что к чему, он им своими зубами глотку перегрызет, не простит…
«Поймет ли? — повторил про себя Никита. — Может быть, и поймет… Только когда?»
Он повернулся к окну и стал смотреть на потянувшийся мимо лес.
4
Поезд шел медленно, а деревья подступали так близко к насыпи, что различим был каждый листок опушающихся берез. Байкал остался позади, и справа открылась широкая многоводная Ангара. Кругом все было залито солнцем: и река, и яркая, точно дождем омытая, зелень берез, и желтые с синим гравием откосы насыпи, и сверкающие рельсы соседнего пути, и прибрежные камни, усеявшие берег.
В вагоне было тихо, словно все вдруг задремали под размеренный говор колес. Из купе санитаров доносилось спокойное постукивание игральных костей домино.
Паровоз дал хриплый отрывистый гудок, лязгнули буфера, и поезд стал замедлять ход.
Никита приподнялся на руках и выглянул в окно. Однако увидеть Нестерову ничего не удалось. Поезд простучал колесами на стрелке и повернул на запасный путь. Вокзал и перрон скрылись за стоящим слева длинным составом товарных вагонов.
Лобастый, ухватившись за раму здоровой рукой, высунулся в окно.