— Эй, друг, какая станция? — крикнул он кому-то.

— Михалево, — услышал Никита.

— До Иркутска далеко?

— Недалеко, да проезда дальше нету… Бой там…

Никита, забыв о раненой ноге, свесился с койки и старался заглянуть за плечо лобастого.

— Какой же в Иркутске бой может быть? — кричал тот. — Откуда ему, бою, здесь взяться?

— Чехи, — сказал человек за вагоном. — Чехи боем пошли…

— Да ты толком расскажи… Эй, товарищ…

Но человек за вагоном не ответил, видимо, он уже прошел мимо.

В вагоне молчали. Раненые смотрели на лобастого так, словно он был виновником того, что чехи боем пошли, и все ждали от него объяснений.

Заснувший баргут тоненько посвистывал носом и во сне улыбался детской простодушной улыбкой.

О чешских войсках в Сибири Нестеров слышал еще год назад, когда учился в городском училище. Он знал, что чехи эти прежде были солдатами австрийской армии, но не пожелали сражаться против русских на стороне австро-германской коалиции и в первом же бою с музыкой и развернутыми знаменами перешли на русскую сторону, сделавшись добровольными пленными. Потом, после февральской революции, из этих добровольных пленных правительством Керенского был сформирован в Сибири чехословацкий корпус для борьбы с немцами.

Корпус отправили на Юго-Западный фронт. Там чехи участвовали в июньском наступлении семнадцатого года. Наступление закончилось неудачей. Войска кайзера Вильгельма и июле перешли в контрнаступление и прорвали фронт под Камушом. Чехословацкий корпус вместе с русскими войсками отступил вглубь России.

Настали октябрьские дни. Правительство Керенского было свергнуто народом. Война с Германией окончилась. Чехословацкий корпус остался в России.

По просьбе держав Антанты Советское правительство согласилось отправить чехословаков через Владивостокский порт во Францию на союзный фронт, где чехи хотели продолжать борьбу за освобождение своей родины, томящейся под австрийским игом.

Державы Антанты приняли на себя всю заботу о чехах и обещали им предоставить во Владивостокском порту океанские пароходы.

Советское правительство обусловило свое согласие на свободный проезд чехов к Владивостокскому порту непременной сдачей чехами русского оружия, и чешские эшелоны двинулись на восток, растянувшись вдоль всей Великой сибирской магистрали, от берегов Волги до Тихого океана.

О чехах в те дни много говорили и много писали в газетах. Все в Сибири знали, что едут чехи во Францию на Западный фронт, чтобы отвоевывать свою родину, и в продвижении к Владивостоку никто не чинил им никаких препятствий. И вдруг чехи подняли мятеж и с оружием в руках выступили против Советов.

«Почему? — думал Никита. — Раньше не хотели воевать против русских, почему теперь захотели?»

Раненые то и дело просили санитара сбегать на станцию и разузнать, в чем дело, а пока он ходил — молчали, прислушиваясь к гулу толпы на перроне.

Санитар каждый раз возвращался ни с чем. Только в конце дня он прибежал со станции, запыхавшийся, повеселевший и еще в дверях крикнул:

— Едем!.. Скоро едем!.. Обошлось! Бой в Иркутске кончился.

— А что там было? — спросил Никита.

— Оружие чехи сдавать отказались. Хотели наше оружие с собой увезти — народное достояние… Ну, наши с ними и схватились…

— Сдали?

— Этого не знаю, — сказал санитар. — Только бой кончился…

К словам санитара раненые отнеслись с недоверием. Всем казалось, что начавшийся бой не мог закончиться так быстро, однако не прошло и пяти минут, как паровоз действительно дал протяжный гудок, вагоны качнулись и поезд медленно пополз дальше на запад.

— Оружие, — проворчал лобастый грузчик. — К чему им русское оружие. Во Франции к нему — ни снарядов, ни патронов. Зачем оно им во Франции? Не иначе, что-нибудь против нас замышляют…

Никита лег и закрыл глаза, стараясь разгадать непонятные замыслы чехов.

— Смотрите, смотрите… Это они! — вдруг закричал кто-то у дальнего окна.

Никита приподнялся на руках и посмотрел в окошко.

Он увидел клочья черного дыма над лесом и прямо против окна, на втором железнодорожном пути, вагоны воинского эшелона. Эшелон двигался медленно, так, словно с трудом вздымался на крутой подъем.

Мимо потянулись классные вагоны для офицеров, потом теплушки, платформы с орудиями и двуколками, конские вагоны и опять теплушки.

В растворенных дверях толпились солдаты — одни в русских шинелях, другие во френчах защитного цвета и все в матерчатых кепи с красно-белыми лентами вместо кокард.

— С оружием едут? — спросил лобастый. Койка его находилась у противоположного окна, и чешский эшелон ему не был виден.

— С оружием, — сказал Никита.

Промелькнул последний вагон чешского эшелона, и снова открылся лес. Теперь, идя к закату, солнце освещало его сбоку, и на землю от деревьев ложились серые тени, будто кто-то посыпал ее пеплом.