С краю стояло то, что лет сто назад было церковью. Теперь лишь метра два над землею осталось, крепкие, видно, последние метры.

Мы подошли к свежей могиле. Она была выкопана заранее, ещё летом, когда земля мягка, как пух. Не одна, а все восемнадцать — так здесь заведено.

— Тебе, капитан Погода, тоже стоит позаботиться, — сказал танковый капитан, опираясь на лопату. — Видишь, народ у нас возрастной. Умрёшь — чтобы хлопот меньше было. Мы, конечно, поможем, но лучше приготовиться заранее. Летом, в солнцеворот, этим и займёмся.

— Рытьём могил впрок?

— Именно. Солнце высоко стоит, далеко глядит, копай без страха, без оглядки.

Я спустился в яму. Она была пуста, но снега намело немало. Дед Афанасий подал лопату, и я принялся очищать дно, работая быстро, почти лихорадочно — не от холода, а от странного чувства, что нахожусь в чужом доме, куда меня не звали.

— Покойная атеисткой была, — начал капитан, когда гроб опустили в могилу. — В загробную жизнь верила, а в Бога — нет. Говорила: «Может, они и есть, боги, да только до меня им дела никакого». Потому молитв не надо, креста не надо — просто закопайте да камень положите. Вон он, в пяти шагах от могилы, к церкви.

Я отмерил шаги. Действительно, под снегом виднелся камень — старый, гранитный, с выщербленными краями.

— Это наследный камень Полибеев, — пояснил капитан. — Три века их тут хоронят. А камень — как эстафета. На Анне Семёновне род пресёкся. Муж в Чернобыле погиб, детей не было. Последняя.

Мы опустили гроб, в три лопаты засыпали могилу, водрузили камень — тяжёлый, пудов на шесть, — и, отряхнувшись, собрались в обратный путь.

— Вот так живёшь, живёшь, а потом — раз, и всё, — вздохнул Валентиныч, поправляя шапку. Ему тоже было за восемьдесят.

— Всё-то, может, ещё не всё, — утешил его дед Афанасий. — Просто переезжаешь на новую квартиру.

— Да какая ж это квартира, коли всё там новое? Это и есть конец.

Мы шли молча. Снег хрустел под ногами, Митроша фыркал, и только чёрные вороны, сидевшие на крестах, провожали нас равнодушными взглядами.

Так ушла из жизни Анна Семёновна Полибей — тихо, как уходят осенние листья с ветерком, не спросив ни у кого разрешения.

В конторе нас поджидали дамы. Женская половина Чичиковки. Вернее, не половина, а две трети. Мужеска пола шестеро, женскаго — двенадцать. В сумме восемнадцать, как до моего приезда.

Ждали тихо, лишь дрова в печи потрескивали, да старые часы тикали мерно, приближая вечер. На столе, покрытом потертой клеенкой, стояла четверть самогона в тонкостенном графине, тарелка с солёными огурцами, вареными яйцами и чёрным хлебом — скромная закуска. Не от бедности, а, в третий раз скажу, так здесь принято. Снаружи-то еще светло, а внутри пришлось зажечь лампу, и свет её, дрожащий и желтоватый, рисовал на стене странные образы, напоминавшие то ли сплетение голых ветвей, то ли скрюченные пальцы незримых гостей.

Я, присев на краешек табурета, машинально взял огурец, крепкий, хрустящий, но к стакану не притронулся. Самогон хороший, пахнет мятой и чабрецом, но — не время. Для меня и Пыри нашелся травяной чай. Зверобой. С мёдом.

— Ты, капитан, вот что… — начал Семён Петрович, не поднимая глаз от стола, будто разговаривал с крошками хлеба, рассыпанными меж тарелок. Голос его звучал глухо, словно доносился из-под земли. — Если ночью кто стучаться станет… проситься… ты дверей не отворяй, к окну не подходи, и патронов зря не трать.

Он замолчал, тяжело дыша, словно каждое слово давалось ему с усилием. За окном, в преддверии зимней ночи, завывал ветер, цепляясь за ставни, как путник, заблудившийся в метели.

— Стучаться? — переспросил я, ощущая, как покрываюсь гусиной кожей. От холода, исключительно от холода. Мороз усиливается, вторжение арктических масс.

— Ну да. Тук-тук-тук… Пустите, мол, погреться, холодно, очень холодно… Что-то в этом роде, — он махнул рукой, будто отгоняя муху, но в жесте том читалась усталость, словно повторял он заученную вековую присказку.

— Не пущу, — пообещал я, стараясь говорить твёрдо, но голос мой прозвучал чужим, словно принадлежал не мне, а тому самому ветру за окном.

И вот теперь, когда полночь приближалась неспешными шагами ко мне, а сон, напротив, бежал прочь, я раздумывал о природе деревенских шуточек, передаваемых от поколения к поколению век за веком. Легко смеяться над бабкиными сказками в тысячеквартирном доме, где тепло, светло и присутствие людей чувствуется отовсюду. А здесь, при свете лучины, шепот снега за окном, скрип половиц, — пугают, будто в избе, кроме меня, кто-то ещё бродил, крадучись, на цыпочках.