— Интересно вот только, что предложить, — озадаченно протянул Левицкий, видимо, ему эта мысль понравилась.

— Да хоть баню устроить. Люди погреются, помоются, и то хорошо, — предложил я.

— Баня, баня… Да, пожалуй, я переговорю с Александром Валерьяновичем и попробую склонить к этому. Он мне показался человеком весьма здравомыслящим, — медленно ответил Левицкий.

— Премного благодарен… — кивнул я.

— Да ну что вы, — отмахнулся он, но было видно, что ему приятно. Распрощавшись с ним, я вернулся в барак. Теперь оставалось только ждать.

С утра на перекличке было тихо, никто не бузил и ничего не требовал, и Рукавишников, напряженно следивший за партией, немного успокоился.

Как выяснилось вечером, офицер действительно внял совету, пошел нам навстречу и разрешил устроить баню.

Отгородив рогожами часть острожного барака, арестанты, возбужденно галдя от нечаянной радости, натаскали целую сажень сухих березовых дров. Чтобы пар не убегал, щелястую крышу законопатили ветошью и утеплили лапником. Принесли откуда-то железный ухват и две дюжины кирпичей, прикатили десяток тяжеленых чугунных ядер. Потом назначенные истопниками арестанты, включая меня, долго калили эти кирпичи и ядра, то и дело доставая их из печи ухватом и обдавая ледяной водой, нагоняя пар. А с ближайшего колодца таскали воду в две небольшие бочки, та была холодная, и мыться в ней не хотелось, но это лучше, чем ничего.

Наконец, раскалив кирпичи и ядра до нужной степени, мы, назначенные истопниками, объявили, что пар готов. Первыми запустили нашу, мужскую, часть партии — человек по двадцать за раз. Пространство за рогожей тут же наполнилось гомоном, плеском и фырканьем. Моя задача, как и других истопников, была следить за паром, подливать воду на раскаленные камни и ворочать их ухватом.

Стоя возле импровизированной каменки, я ощущал жар, смешанный с ледяными сквозняками. Воздух был густым и влажным. Шум стоял невообразимый: плеск, шипение, гогот, ругань и бесконечные шутки в адрес нас, истопников. Подтрунивали постоянно: то пар не такой, то вода слишком холодна, то слишком медленно работаем.

— А ну поддай еще, — расслышал я голос Фомича и плеснул воды на раскаленные камни.

— Куда еще?! И так дышать нечем! Ты нас сварить тут решил, что ли? — тут же возмутился кто-то.

— А жар костей не ломит! Погрейся, пока дают! — отвечали ему.

— Воды! Воды в бочку добавьте! Кончилась уже! — требовали от нас.

— Да откуда я ее возьму, из пальца высосу? Таскайте сами, коль такие прыткие! — огрызался один из наших, вытирая пот со лба.

Рядом кряхтел и отдувался Фомич, энергично растираясь. — Ну, сударик да соколик, хороша работа! — подмигнул он мне сквозь пар. — Почти как в настоящей бане! Стараешься!

— Ой, я вас умоляю! — донесся голос Изи-Зосима, который пытался греться, стоя в облаке пара подальше от ледяных брызг. — Разве ж это баня? Холодно, сыро, пар глаза ест! Да в Одессе на Привозе рыбу в лучших условиях моют! Может, скинемся по копейке, господин истопник нам хоть веничек раздобудет, а?

Это не было злой издевкой, скорее, обычным каторжанским способом выпустить пар и снять напряжение — грубоватым, но без настоящей злобы. Даже Сенька с Гришкой, быстро ополоснувшись, на выходе буркнули что-то вроде: «Смотри не усни тут у своей печки».

Между сменами партий мне удалось быстро ополоснуться самому. Ледяная вода обожгла разгоряченную кожу, но смыла пот и сажу.

Когда последние мужики выскочили, унтер скомандовал запускать женщин. Никто из нас, истопников-мужчин, не ушел — приказа не было, да и пар требовалось поддерживать. Девки и бабы с детьми гурьбой завалились за рогожу, и атмосфера мгновенно изменилась. Стало еще громче, но шум был другим — визги от холодной воды, высокий смех, перебранки.

Мы продолжали делать свою работу: подбрасывали дрова, ворочали камни, подливали воду, стараясь особо не смотреть по сторонам, хотя в такой тесноте и суматохе это было почти невозможно. Голые женские тела мелькали в клубах пара. Девки, освоившись, оказались не менее языкастыми, чем мужики, и тут же принялись подтрунивать над нами:

— Эй, истопник, который помоложе! — крикнула одна разбитная бабенка, указывая на меня. — А ну поддай парку, да так, чтоб до костей пробрало! Небось сам-то уже напарился?

— И водички бы нам теплой! Что ж вы девок морозите, ироды! — вторила ей другая.

— Смотри, как зыркает! — хихикнула третья, обращаясь к подруге, но так, чтобы мы слышали. — Испугался, что ли? Или девок голых не видал?

— Молодой ишшо, куда ему! Кроме мамкиной сиськи ничего и не видывал! — донеслось от баб.

— Дай ему ковш, пусть сам нас польет, раз такой стеснительный! — предложила очередная арестантка под общий смех.

Мне самому было не по себе от этой ситуации — столько баб и ничего не сделать, оставалось только отшучиваться. Я старался смотреть на камни, на воду, на свои руки, но все равно ловил обрывки разговоров, смех, ощущал на себе любопытные взгляды.

Когда женщины закончили мыться и последняя из них выскочила из-за рогожи, мы еще какое-то время прибирались у потухшей печи. Я вышел оттуда мокрый, распаренный, но довольный. В бараке было шумно, но атмосфера неуловимо изменилась. Арестанты выглядели посвежевшими, напряжение на лицах слегка спало.