Лина заколола назад светлые косы, накинула жакетку и быстро пошла...

Надвигались тихие сумерки. Еще не похолодало, еще была золотая киевская осень. Синее-синее небо; желтые, красные, золотые листья разноцветно раскрасили все улицы и парки Киева. Листва шуршала под ногами — шурх-шурх...

Как весело было в детстве шуршать пожелтевшими листьями и искать в них кареглазые каштаны. Последний раз, немного стесняясь такой детской забавы, они развлекались так в Пионерском парке с Таней, хотя и были уже в седьмом классе. С Таней... Лина быстро прыгнула в трамвай, который трогался с остановки, и поехала в противоположный конец города.

Как странно, она еще не была там теперь. Ведь еще при ней, в первые дни фашистской оккупации, был разрушен дом, в котором они жили, весь квартал возле «Континенталя». Здесь был такой чудесный детский театр. Только и осталось от него — побитые козочки возле фонтана... А там, в театре, в фойе, был аквариум с золотыми рыбками, там она встречалась с Таней в антракте, и никогда в жизни она не забудет того спектакля о мальчике-партизане, будто с того вечера и началась их дружба.

Собственно, с Таней познакомились они сразу, как только Лина с родителями переехала в Киев. Лина тогда перешла в шестой класс. Их школа тоже находилась на улице Ленина, напротив Театра русской драмы. Теперь там только одна коробка от здания.

И в Москве, и тут Лина стала отличницей. Но первой была Таня. У них были одинаковые отметки, они обе много читали, но первой все же была скромная, милая Таня.

Таня никогда не командовала, но без нее ничего не получалось как следует: ни стенгазета, ни сбор отряда, ни подготовка к спектаклю. А ей искренне казалось, что она все плохо знает, плохо умеет, что она «серая и незаметная личность» — как она когда-то призналась. К ней же все тянулись, со всеми она дружила, у нее любили собираться, без нее ничего не начинали. Таню любили и все учителя, но это не раздражало, потому что она никогда этим не пользовалась. Наоборот, весь класс относился к ней с особой нежностью, ведь она очень часто болела.

Иногда классная руководительница, заметив, что Таня сидит с пылающими щеками и, значит, снова у нее температура, отсылала ее домой. Таня сразу же казалась очень несчастной, она думала, что в классе на нее поглядывают искоса. Она даже пряталась от классной руководительницы, но девочки и даже мальчики говорили ей: «Танька, иди домой, а то опять месяц пролежишь, мы вечером занесем тебе уроки».

Ее и хорошенькой нельзя было назвать — тоненькая, высокая, с худым матовым личиком, двумя тонкими каштаново-рыжеватыми косичками, с живыми умными карими глазами, черными густыми ресницами и черными красивыми бровями — она была полна каким-то внутренним обаянием и грацией. Всегда очень тактичная и деликатная, она словно боялась кого-нибудь обидеть, и в то же время Таня была такой правдивой и честной во всех своих поступках, словах, убеждениях, что с ней невольно все были откровенными и честными. Как-то классная руководительница сказала о ней:

— Таня слишком требовательна к себе и к жизни. Ей будет нелегко: она очень ответственно относится к каждой мелочи.

Да, Таня была не просто отличницей, как другие. С ней соревноваться будет нелегко, это сразу поняла Лина.

Скромная худенькая девочка имела большое влияние на весь класс, а вот Лина не завоевала сразу его симпатии.

Она помнит первые дни, когда появилась в незнакомой школе. Ее, конечно, завезла папина машина цвета «кофе с молоком». Она зашла в класс и с деланным равнодушием посмотрела на девочек и мальчиков, с учителями Лина была подчеркнуто вежливой, но сдержанной и на переменке уже услышала за своей спиной: «Задавака». Две-три девочки подошли к ней, заинтересовавшись ее модным вязаным джемпером, как у взрослых, и туфельками на каучуке, тогда это тоже была новинка, особенно среди девочек ее возраста.

На уроках она отвечала очень хорошо, спокойно, уверенно, и карие глаза худенькой девочки смотрели на нее внимательно и приветливо.

Через несколько дней к ней подошли девочки вместе с Таней и спросили, в каком кружке она будет работать и, может быть, будет ходить во Дворец пионеров. Лина немного надменно ответила, что «всерьез» учится музыке и отдает этому много времени, а еще изучает английский язык.

— Ну, а в пионерской работе ты же будешь участвовать? — сердито спросил кто-то из мальчишек.

— Конечно, — спокойно ответила Лина, почти не взглянув на него, — но сейчас я готовлю очень ответственную программу по музыке к экзамену.

— Ну, тогда, когда сдашь экзамен, — примирительно сказала Таня. — И на пионерском сборе нам поиграешь.

Не так уж Лина была занята и не такой уж трудный был у нее экзамен в музыкальной школе, а просто она ответила так, немного подражая своей маме. Мама Лины всегда держалась так, как будто была особенным, не похожим ни на кого существом, имела исключительный вкус, и все, что было в семье и доме у них, конечно, считалось самым лучшим.

— У нас мебель из карельской березы по специальному заказу, — как бы невзначай говорила мама знакомым. — Вы знаете, мы привезли такой рояль — даже в филармонии нет такого. А машину мужу доставили из-за границы.

Вообще мама признавала только заграничные вещи — джерси, перчатки, туфли... С утра и до вечера только и слышались разговоры с подругами о вещах. Вещи, вещи, вещи... Что есть в универмаге, что видели в комиссионке... вещи, вещи, вещи...

Отец Лины, директор большого треста, был всегда занят по горло.