Даже Саша не понимала ее и, с некоторой боязнью подписывая первое назначение Надийке врачом в ясли, наставляла:

— Смотри, Надийка, не подведи меня!

Но Надя знала, почему она поступила именно на педиатрический.

Ее неудержимая, горячая натура проявилась вдруг в отношении к детям так искренне и страстно, что невольно пленяла всех, захватывала, заражала. Сразу же в тех яслях воцарилась неподдельная семейная атмосфера, как в счастливом доме, когда появляется желанный и долгожданный ребенок. У Нади не было любимчиков. В каждом ребенке она находила какие-то необыкновенные черты и с первого же дня знакомства с новеньким уже не могла его ни с кем спутать. Вечером, даже не в свое дежурство, она по нескольку раз обходила детские кроватки, поправляла подушки, одеяла, строила смешные гримасы, показывая, как спят Аленка, Оксанка, Вовка, Юрка.

И Галина, и Саша, хотя были далеко друг от друга во время войны, обе с одинаковым опасением подумали о Надийке, когда узнали, что она никуда не выезжала.

Что с ней? Как она?

Но о Надийке никто не мог сказать и полслова плохого. Осунувшаяся, в старом драном платке, она, если и выходила из дому, то лишь тайком, стараясь пройти незаметно.

В ее паспорте не было немецкого штампа. Она паспорт «потеряла» и нашла только в первый день освобождения. Никогда она не вспоминала, но об этом, рассказывали детдомовские няни, как она спрятала и выходила раненого красноармейца и помогла ему уйти.

Она работала врачом в доме для малышей, фактически заведующей.

Кому были нужны эти крошки во время оккупации? Они умирали от эпидемий, от холода, от голода, и Надия предпринимала невероятные усилия, чтобы спасти их. Она была отчаянной и даже иногда смешной, потому что махнула на себя рукой.

Однажды, уже около одиннадцати часов ночи, когда на улице шел дождь, она, запыхавшаяся, возбужденная, постучала в окно дежурной, выходящее в сад.

— Откройте дверь на кухню, обе половинки. Я детям корову привела.

— Надия Петровна, что вы? Как? Где взяли?

— Поскорее, поскорее, потом расскажу!.. Маня! Маня! — тихо окликнула она корову. — Пойдем, Манечка!

Корова покорно шла за нею, глядя большими, грустными и кроткими, как у всех коров, глазами.

— Ее здесь нельзя оставлять, ее нужно в комнату на третьем этаже... в изолятор... А изолятор мы перенесем в другое место.

— Надия Петровна, да как же корову на третьем этаже держать? Мы ее в дровяном сарае можем устроить.

— Конечно! Чтобы прицепились, где я ее взяла!.. За это же расстрелять могут.

— А где же вы ее взяли?

— Это корова фашистская… тех чертей, что за углом живут. Она там в саду обычно паслась. Тем мордам проклятым каждый день молоко носят, а наши дети с голоду умирают. Обойдутся!

— А если найдут?

— Где? В изоляторе, на третьем этаже? Дождь следы смоет, ишь как хлещет... Надо соломы подстелить... И хлеба дайте... Хоть немного осталось? Посыпьте солью, поманите, ну, быстрее, быстрее. Она и опомниться не успеет, как мы ее затащим.

Это была одна из безумных затей Надийки.

И Маня таки шла, озираясь большими глазами.

— Вот корова, и не повернется! Иди, иди, Манечка! — возбужденно смеялась Надийка. — Знаете, это мне напоминает сказку Андерсена. Помните, как корову на чердак тащили, чтобы накормить хлебом с солью. Ну, что же, придется и нам такими дураками стать. Стыдно, но ничего не поделаешь.

Надийка не могла дождаться утра.

— Ее следует сразу подоить, Ганна Тимофеевна, подоите ее поскорее, — молила она, — я не умею, она меня обязательно лягнет, я боюсь.

— Что вы, Надия Петровна, ну кто же коров ночью доит? — укоризненно ответила старая няня Ганна Тимофеевна.

— А у кого они на третьем этаже в изоляторе живут? Разве существуют теперь какие-то правила жизни?

Все же Надю уговорили дождаться утра. Какая это была радость! Утром каждый ребенок получил по полбутылочки молока!

— Вы увидите, вы увидите, — победно сияла Надя. — Они у нас поправятся на этом молоке. И наши скоро вернутся.

Так корова и пробыла в изоляторе детдома почти два месяца, пока город освободили наши.

Вот какой была рыжая Надийка, которую Саша решила перевести к себе.

«Да, — подумала она, — в доме № 1, в этом самом «Малютке Езус», не хватает живого фермента, дрожжей, бодрого тона, — попробуем туда перевести нашу рыжую певунью, она же умоляла перевести ее в этот город, потому что ее сын Петрик служит в армии и ей хочется быть возле меня».

Саша с нею часто говорила, случалось — строго, но Саше разрешалось все. И теперь Надийка выслушала, будто школьница, все наказы и наставления Саши относительно дома № 1.