Меня очень растрогала и покорила эта женщина. И на самом деле, какое благородство! Разве мать выбирает себе ребенка до рождения? Разве она не права?

Саша тоже растрогалась, я заметила, она так мягко разговаривала с этой женщиной, расспрашивала.

Я все сделала, как она хотела. После дневного сна я сказала Грицику:

— К тебе твоя мама придет сегодня.

Когда и каким образом это слово становится для ребенка самым родным? Едва начинает лепетать — и уже лепечет и врачам, и няням: «Мама! Мама!»

— Моя мама? — спросил Грицик и весело взглянул голубыми глазенками.

Он, конечно, не помнит своей матери. Его год тому назад принесли в детдом, а до того он толкался между какими-то чужими людьми, точнее, его толкали.

Мы с детьми вышли в зал, стояли там возле аквариума. Грицик все время рядом. Когда дверь открылась и вошла та женщина, я погладила его по голове.

— Грицик! Сыночек мой! — закричала женщина и бросилась к нему.

И Грицик закричал:

— Мама! Моя мама приехала!

Женщина целовала Гришутку, словно и вправду нашла, наконец, своего ребенка, и я уверена, она даже не рассмотрела сначала, какие у Грицика голубые глаза, ровненькие зубки и светлые кудрявые волосики.

Она его на руках понесла в кабинет, и там мы все оформили.

Грицик всем сообщал:

— Это моя мама нашлась.

Она со мной и со всеми воспитателями так трогательно прощалась и так благодарила, что присмотрели за ее (!) Грициком!

У меня язык не повернулся спросить, почему она такого большого берет.

Потом мне уже Саша сообщила — Саше всегда все рассказывают. Во время бомбардировки у нее погиб ребенок, сейчас ему было бы столько, сколько Грицику.

Муж ее тоже погиб на фронте. Она одна, как перст. Работает учителем.

Ну, за Грицика я спокойна.

ВАЛЮШКА

Сегодня я снова ночевала в «Малютке». Раньше все говорили «Малютка Езус», ну, а я «Езус» отбрасываю, и теперь все говорят: «Пойдем к «Малютке», «Дежурю в «Малютке».

Погода была ужасной. Снег. Ветер.

Мелася Яремовна, я и Саша сидим утром в кабинете и проверяем истории болезни. Саша с утра к нам приехала за материалами, она готовит доклад на конференцию. Вдруг я услышала шум и голоса за окнами. А у нас улочка тихая, редко кто и на машине проедет. Я мигом к окну.

— Мелася Яремовна! Александра Самойловна! Это к нам, я уверена! Что-то случилось!

Действительно, шли к нам.

Впереди милиционер что-то осторожно нес на вытянутых руках. (Так неопытные родители носят детей.) За ним толпились женщины.

Я побежала скорее к дверям.

Дальше прихожей мы, конечно, эту толпу не пустили, хотя любопытные женщины хотели протиснуться в коридор, но Саша строго запретила.

И в самом деле это оказался малыш.

— Понимаете, понимаете, — затрещала женщина в пестром платке. — Я иду покупать два кило картошки. Нет, картошку я уже купила, я лук покупала.

— Спокойно, гражданка, — перебил ее милиционер. — Кому я должен сдать ребенка?

—Дайте все рассказать! — возмутилась женщина в платке. — Так вот, покупаю лук и вдруг вижу — лежит женщина. — Рассказчица наклонила голову и перешла на шепот.

— Так и было, лежит женщина, — тоже шепотом подтвердили и другие женщины.

— Мы наклоняемся, — продолжала первая, в пестром платке, — и видим — женщина без сознания, а возле нее этот ребенок.

— Мы позвали милиционера. Женщину отвезли в больницу, а ребенка принесли сюда.

— А как же! Ребенок почти замерз, вот мы и позвали милиционера.

Пока женщины шептали и тараторили, Мелася Яремовна взяла из рук милиционера маленький холодный комочек с синими ножками и ручками. Это была девочка. Какой ужас! Ей не больше девяти дней! У нее и пуповина не зажила, глаза закрыты, и лишь едва слышный писк вырывался из несчастного тельца. Девочка едва дышала. Мне даже жутко стало.

— И ручки, и ножки обморожены, — сказала Мелася Яремовна, — Надия Петровна, быстрее несем в изолятор. Велите приготовить кроватку, ватный конверт.

— И жировой компресс, — бросила Саша, едва выпроводив пришедших женщин и уже расписавшись у милиционера о приеме ребенка.

— Оно умрет, несчастное дитя! — сказала, уходя, женщина в пестром платке и перекрестилась.

— Это в «Малютке Езус» без пересадки посылали на небо, а мы постараемся, чтобы оно еще пожило, — не удержалась я, чтобы не ответить вслед.