— Лидочка... Лидуся... А я не забыла, как меня зовут. Я совсем не Линда, вовсе нет, и Ясика зовут Ясиком, а не Гансом...

Ясик, а не Ганс, тоже не спал... Он ни о чем таком не думал. Даже о том, что завтра ему придется стоять перед мистером Годлеем и фрау Фогель, которая его обязательно накажет!

Даже это его не волновало!

Он чувствовал в своих ладонях крохотное тельце воробышка, а на губах прикосновение его крылышек. И совсем не заметил, как подушка его стала мокрой от слез.

Утром по команде все как один встали. Умылись, застелили постели, пошли строем в столовую.

Ганс встретился с выжидающим и взволнованным взглядом Линды. Но им дали завтрак — кружечку суррогатного кофе и тоненький, как блин, ломтик хлеба с маргарином. Эта была еда до обеда.

После завтрака их не вызвали к фрау Фогель, но приказали всем (не только им) остаться в столовой.

— Дети, будем петь, — сказала мисс Джой, и голос ее почему-то не так скрипел, как всегда.

Детей учили петь только молитвы. Скорбными голосами они затянули непонятные для них, чужие и далекие по смыслу слова. И в это время вызвали Юриса, запуганного и забитого, в кабинет заведующего мистера Годлея. Оттуда он долго не выходил, а потом дети видели, как Гертруда увела его прямо в спальню.

Потом позвали Грегора, и Грегор тоже не вернулся. Потом вызвали Ганса и Линду вместе.

Они невольно взялись за руки. Пальцы у обоих похолодели и дрожали. Они так и зашли в кабинет заведующего — очень страшную для детей комнату, куда попадали за самые серьезные нарушения.

С остальными детьми остались Гертруда, а мисс Джой пошла вслед за Гансом и Линдой, даже не сказав им ничего за то, что они взялись за руки. При этом она даже попыталась улыбнуться своим лошадиным лицом, но, наверное, у настоящей лошади это могло бы получиться гораздо лучше, чем у нее.

В кабинете сидел мистер Годлей, холеный, равнодушный ко всему. Около него сухой, долговязый герр Хопперт, фрау Фогель и несколько военных. Трое из них со звездочками на погонах и на фуражках, которые они держали в руках, сидели немного поодаль от остальных. Один — уже седой, усатый, двое — совсем молодые. Они внимательно посмотрели на детей, а фрау Фогель совершенно не сердито, а просто-таки любезно заговорила.

Дети даже и представить себе не могли, что она умеет так разговаривать.

— Вы сейчас сами убедитесь в том, что все это не соответствует действительности. Ганс Остен — сын немецкого солдата, погибшего на фронте. Линда-Анна Войцик — полька, ее родители погибли. У нее никого не осталось. Детки воспитываются у нас с малых лет.

Самый молодой из троих военных сказал что-то седому не по-немецки, но на каком же языке?

Линда уловила знакомые слова, но понять всего не могла. Она вся вздрогнула, повернулась к ним лицом.

Молодой офицер посмотрел на нее внимательно, ласково, — никто так не смотрел на них тут! — и спросил медленно, четко, этим родным, почти забытым языком:

— Как вас зовут, дети?

И тогда девочка подалась немного вперед и сказала то, чего никогда тут не говорила, потому что когда-то давно ее за это сильно побили, — сказала медленно — по-другому она не сумела бы.

— Меня зовут Лида, а его Ясик. Мы из Советского Союза.

— Вы слышите, слышите? — грозно сказал седой. — Дети сами говорят. Это дети, которых мы ищем. Прошу запротоколировать — Лида и Ясик из Советского Союза.

— Они сошли с ума, — закричала фрау Фогель. — Это пропаганда! Их подговорили!

— Кто? Когда? — возмутился младший офицер. — Они у вас тут за семью замками, к ним никому и не добраться. Не дом для детей-сирот, а тюрьма для опасных рецидивистов.

— Спокойно, — сказал седой. — Для нас ясно, это советские дети, даже больше — мы знаем, что их разыскивают матери, — обратился седой к начальнику и его приближенным. — У нас есть письма от их матерей.

— А фамилии, их фамилии? — завизжала фрау Фогель. — Спросите их фамилии.

— Какая твоя фамилия, Лидочка? — снова спросил младший.

Но что могла сказать Лида?

— Я не знаю... — сказала она, покраснев и наклонив голову.

— Я не знаю, — повторил и Ясик.

— А тебе ничего не говорит такая фамилия — Климкович?

— Нет... не помню...

— А как зовут твою маму, Ясик?

— Не знаю. Моя мама умерла, я не видел ее, — сказал мальчик так, как учили его все эти годы.

— Видите, видите, — торжествовала фрау Фогель, — они не могут этого помнить, потому что этого никогда не было. А о том, что ее зовут Лидой, а его Ясиком, — им кто-то наплел. Идите, детки, спокойно, вас от нас никто не заберет. Мы не отдадим.