На путях возле поворотного круга он встретил начальника депо Алтунина. Тот стоял, заложив руки в карманы меховой куртки, и тоже смотрел на красивые тепловозные секции. Из распахнутых ворот цеха валили облака густого пара, ласково окутывая машины.

— Принимаем? — спросил Дубков.

— Да, шестой уже, — Алтунин повернулся и протянул руку. — Здравствуйте, Роман Филиппович. С приездом. Извините, что вчера не пришел. Не мог. — Он еще раз посмотрел в сторону тепловоза, подумал о чем-то, затем предложил: — Пойдемте ко мне наверх!

Поднимаясь по каменной лестнице на второй этаж, Дубков пропустил начальника вперед и невольно загляделся на его хромовые сапоги. Вернее, не на сапоги, а на то, как они ловко сидели на мускулистых ногах. У этого невысокого подбористого человека не только ноги, а все: плечи, шея, руки были крепкими, точно отлитыми. Скуластое лицо имело бронзоватый оттенок. И Роману Филипповичу, вспомнившему вчерашние слова Кирюхина, никак не хотелось, чтобы у Алтунина была какая-то червоточина. Однако не думать о ней он не мог!

Длинный, с двумя большими окнами кабинет выглядел пустовато. Войдя сюда, Дубков сразу вспомнил, что когда-то здесь было много фикусов, гераней, роз. Цветы стояли всюду: на подоконниках, тумбочках, табуретках и даже на полу. Кабинет напоминал тогда маленькую оранжерею. Начальники менялись, а цветы оставались на месте. Новый же начальник сделал по-своему. То ли от нелюбви к цветам, то ли по другой какой причине, он приказал перенести весь этот «сад» в механический цех. И вот уже более четырех месяцев в кабинете стояли только стулья да огромный дубовый стол с мраморным чернильным прибором и тремя телефонными аппаратами.

Самому Алтунину тоже не сиделось в этой пустынной обстановке. Не стал он и сейчас раздеваться. Только снял шапку. Поглаживая стриженные под ежик волосы, взглянул в лицо машинисту.

— Признаюсь, Роман Филиппович, не головная боль удержала меня вчера. Совсем другое. Не хотел портить вам настроение. А умолчать едва ли бы смог. Вот полюбуйтесь.

Он взял со стола небольшую металлическую деталь и подал Дубкову. Тот повертел ее в руках, спросил недоуменно:

— Дышловой валик, что ли?

— Как видите, — сурово ответил Алтунин и на щеках его проступили бугроватые желваки. — Красиво разделан, правда? Ваш зятек постарался. С его паровоза сняли.

Вся гладкая поверхность детали была вспахана, будто резцом. Глубокие рваные бороздки местами пересекались. Дубков потер их пальцами, ковырнул ногтем и вернул валик начальнику, не сказав ни слова.

— Такие вот дела, — вздохнул Алтунин и положил деталь обратно на стол. — Паровоз только отремонтировали. Вышел из депо как новый. А сейчас извольте видеть: опять на канаве. Это же преступление.

Роман Филиппович молчал. Его поразили последние слова Алтунина, резкость, с которой он произнес их. Сразу возникла мысль, не играет ли тут роль ущемленное самолюбие; пусть, дескать, Кирюхин, чествует Мерцалова, как победителя, а он, Алтунин, покажет этому победителю другое место. Однако Дубков как можно спокойнее спросил:

— А в движении нарушения были?

— Выясняем, — ответил Алтунин и, приоткрыв дверь, велел позвать своего заместителя по эксплуатации локомотивного парка. Через минуту Майя сообщила, что заместитель ушел в отделение.

— Тогда зовите расшифровщиков, — распорядился Алтунин.

Тамара Васильевна вошла в кабинет почти бесшумно.

— Слушаю вас, Прохор Никитич.

— Вы ленту с мерцаловского паровоза расшифровали?

Женщина отрицательно покачала головой.

— Почему?

— Ее не было, Прохор Никитич. Кажется, не работал скоростемер.

— А Мерцалов докладывал об этом?

Белкина молчала.

— Ясно, — сказал Алтунин. — Вы, Тамара Васильевна, можете идти. Мы разберемся сами.

Дубкову стало жарко. Он распахнул китель и ослабил ворот. Положение явно осложнялось. Все машинисты слышали, как на собраниях и планерках начальник требовал не выезжать в рейс, если не исправен скоростемер. Кое-кто за нарушение этого правила уже получил строгое предупреждение. И сейчас Роман Филиппович недоумевал: «Неужели Петр забыл об этом? А может, скоростемер испортился в пути? Но тогда бы доложить надо. Зачем же молчать!».

В кабинет без стука вошла Елена Гавриловна Чибис. Лицо ее было возбужденным. Серые глаза гневно поблескивали. Увидев Дубкова, она замедлила шаги, подобралась, затем без стеснения развернула принесенную с собой газету.