Но когда Ракитин прочитал в письме то место, где секретарь парткома был представлен чуть ли не тайным советником Кирюхина в борьбе с Алтуниным, Сахаров не удержался, сказал с гневом:

— Любовника защищает.

Секретарь горкома перестал читать, повернулся к Сахарову:

— Может, вы поясните свою реплику?

Тот замялся, стал было говорить о каких-то принятых мерах. Но Ракитин не отступал, сверлил его прямым ожидающим взглядом. И Сахаров стал рассказывать. Когда он сообщил, что в самую трудную метельную ночь Алтунин и Чибис почти до рассвета просидели вместе в комнате мастера и что наутро об этом уже знали все рабочие, секретарь горкома насторожился.

— Конечно, все это мелочи жизни, — сказал Сахаров. — Можно было не заводить о них разговора.

— Нет, вы поступили правильно, — заметил Ракитин. — Теперь мне ясно, почему Чибис взяла под защиту Алтунина. Признаться, я чувствовал это по тону ее голоса, но… — Приложив ко лбу палец, он задумался, и тут же оживился снова: — Кстати, а что с Мерцаловым? Подрался?

— Кто это вам доложил? — спросил Сахаров.

— Да видел я его из машины. Щека заклеена. Лоб тоже. Спрашиваю, кто боксонул, молчит. В чем дело-то?

— Ерунда. С ледяной горки прокатился, — придумал Сахаров и для большей убедительности добавил: — Молодежь ведь. Кровь играет.

— Мило-весело, — усмехнулся Ракитин и встал со стула. — Ну, ладно, товарищи, все. А по письму… решим так. Вы пригласите Белкину и объявите, когда и в каком доме она получит квартиру. Конкретно.

Кирюхин поморщился, как бы говоря, ну зачем такая точность, Борис Иванович? Кто знает, что еще произойдет, пока новый дом построим?

— Ничего, ничего, — сказал Ракитин. — Нельзя же вычеркнуть человека из списка и умыть руки. А что касается Алтунина…

— Этого мы проработаем в отделении, — грозно пообещал Кирюхин. — Мы с него спросим и за ремонт, и за план перевозок. За все спросим, Борис Иванович. И метельную ночь не забудем.

— Добро, — сказал Ракитин. — А письмо я передам, пожалуй, Зиненко. Пусть он все-таки изучит.

— Чудно, — задумался Кирюхин, когда секретарь горкома уехал. — Других за клевету из партии исключают, под суд отдают, а тут еще изучать будут.

— Дипломатия, — понимающе объяснил Сахаров.

— Значит, пусть пишет снова?

— Ну нет, больше не напишет. Смею заверить, Сергей Сергеевич. И про любовь забудет. Мы ей создадим обстановочку…

Отпустив машину в гараж, Ракитин поднялся в лифте на пятый этаж гостиницы. В номере у Зиненко обе оконные створки были распахнуты, и массивные бархатные шторы колыхались от сквозняка.

— Дышим? — спросил Ракитин, придерживая, дверь, чтобы не хлопнула.

— А что же делать? — ответил Зиненко. — Топят, как в гарнизонной бане. Ругаться пробовал, не помогает. Говорят — норма.

— Правильно, — рассмеялся Ракитин. — Раз положено, получи сполна и не жалуйся.

Было около восьми вечера. Над городом стоял морозный туман, и все казалось одинаково белесым.

Зиненко непривычно хмурился.

— Иди-ка сюда! — сказал Ракитин и, подведя его к окну, показал на коробку четырехэтажного дома, торчавшую из-за крыш на соседней улице. — Можешь считать себя жильцом этой священной обители.

— Почему священной? — спросил Зиненко.

— Очень просто. Здесь когда-то стояла церковь. Давно, правда. А старушки и сейчас, проходя мимо, крестятся! Так что всегда будешь осенен знамением божьим и упасен от всякой нечистой силы.

Но Зиненко не повеселел и теперь. Он стал даже еще более угрюмым, думая о чем-то своем. Ракитин заметил это, спросил:

— А как твои дела в депо, Аркадий? Чибис там чего-то мудрит. Жалобу написала, защищает начальника депо. Кстати, что ты о ней можешь сказать?

— Плохого ничего, — ответил Зиненко.

— И хорошего тоже?

— Почему, — возразил Зиненко. — Мне показалась она женщиной умной, с огоньком.

— Насчет огонька ты прав, — улыбнулся Ракитин. — Огонек у нее имеется. А как она с Алтуниным? Воркуют голубки?

— Вроде воркуют. Но это по-моему не столь важно.

— Э-э, нет, — погрозил пальцем Ракитин. — Если хочешь знать, то и жалоба на этой самой почве появилась. Да, да, я уже прощупывал. В отношении Белкиной она права, а в остальном… Словом, придется с этой Чибис потолковать серьезно.

Зиненко долго молчал, о чем-то раздумывая. Потом сказал решительно:

— Знаешь что, Борис Иванович, отпусти меня из горкома.

— Как это отпусти? Ты что, Аркадий, в уме? — Ракитин уперся ладонями в край стола, пружинно вытянулся.