Мы спешиваемся и, поддерживая Элая, направляемся к хижине. Джеопарди остается стоять в снегу, от него поднимается пар.

Дверь обледенела, но не заперта. Открываем ее и попадаем в маленькую комнату. Камин, полки с припасами, узкая кровать под окном.

— Отнеси его туда, — говорю я и помогаю Обри дотащить Элая до двери. — Я разведу огонь.

Внутри жутко холодно. Изо рта вырывается пар. Нахожу все необходимое для разведения огня. Руки дрожат, но мне удается разжечь пламя.

— Нужно проверить Джеопарди, — говорю я, когда огонь разгорается. — Забери вещи.

Обри смотрит на меня усталым и полным печали взглядом.

— Будь осторожен, — шепчет она.

Холод бьет, как кувалдой. Ветер вбивает снег в кожу. Видимость нулевая. Джеопарди стоит на месте, опустив голову. Темный силуэт в белой мгле.

Сердце разрывается на части.

Я должен забрать его в хижину. Места немного, но мы бы как-нибудь разместились. Нужно защитить его от того, что бродит по лесу.

Но это невозможно. Они знают, что мы здесь. Джеопарди станет мишенью или, что еще хуже, рычагом давления.

— Прости, парень, — шепчу я, гладя его заиндевевшую гриву. — Мы с тобой столько пережили…

Решение приходит мгновенно, единственно верное. Снимаю седло, уздечку. Кладу под навес, чтобы хоть как-то защитить от непогоды. Забираю вещи. Джеопарди смотрит на меня умными глазами, словно понимает, что происходит.

— Тебе нужно уходить, — говорю ему, чувствуя, как зубы начинают стучать от холода. — Найди дорогу домой. Ты знаешь эти тропы лучше всего.

Глупо разговаривать с лошадью, но мы прошли вместе тысячи километров. Если кто и доберется до ранчо, так это он. Я верю.

Целую его в замерзший нос и шлепаю на прощание.

— Беги! — кричу ему. — Уходи! Возвращайся домой!

Он медлит лишь мгновение, а потом срывается в галоп. Исчезает в белой мгле. Ком подкатывает к горлу, но я не могу позволить себе слабость. Джеопарди больше, чем просто лошадь. Он друг и верный товарищ.

Надеюсь, я его еще увижу.

Вернувшись в хижину, вижу, что Обри промыла рану Элая и наложила свежую повязку. Жар не спадает, но кажется, ему стало немного легче. Он спит.

— Джеопарди? — спрашивает она, когда я захожу.

— Ушел, — коротко отвечаю я. — Я отпустил его.

Она кивает, понимая.

— Думаешь, он доберется до ранчо?

— Он знает дорогу, — говорю я, но уверенности нет. — Надеюсь, его кто-нибудь найдет. Может, какой-нибудь лыжник приютит. В любом случае…

Ему будет лучше, чем нам.

Наступает тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Элая и потрескиванием огня. Снаружи бушует буря. Ветер воет, проникая в каждую щель. Огонь почти не греет, и мне становится страшно.

Когда опускается ночь, приходит еще более сильный холод. Несмотря на огонь, теперь горящий слабо, чтобы экономить дрова, температура в хижине опасно падает. На внутренней стороне окна образуется иней, кристаллические узоры распространяются по стеклу, как тянущиеся пальцы.

Обри сидит рядом со мной, закутавшись в куртку, дрожа, несмотря на все попытки скрыть это. Ее губы приобрели синеватый оттенок, пальцы неуклюжи от холода, когда она пытается согреть их.

— У тебя признаки переохлаждения, — тихо говорю я, не желая беспокоить Элая, который, наконец, крепко уснул.

— Я в порядке, — настаивает она, но легкая невнятность слов выдает ее.

— Ни черта не в порядке, — встаю и иду к рюкзаку. — Никто из нас. Надо согреться. Сейчас же. Иначе уснем и больше не проснемся.

Я достаю спальник, рассчитанный на суровые условия, но и его будет недостаточно. Один спальник. На одного.

— Нам придется делиться теплом, — говорю я и расстилаю спальник у камина. — Другого выхода нет.

Обри смотрит на меня, и я вижу в ее глазах ужас и осознание.

— Ты хочешь сказать…

— Раздевайся, — перебиваю. — И я тоже. В спальник. Голыми. Либо это, либо замерзнем до смерти к утру.

26

—

ОБРИ

Меня трясет.

Холод проник так глубоко в кости, что я не уверена, что когда-нибудь снова согреюсь. Все ощущается далеким, словно сквозь вату. Голос Дженсена доносится словно из-под толщи воды, настойчивый:

— Раздевайся.

Любого это заставит вздрогнуть.

Я смотрю на него, не понимая.