Наутро меня разбудил звонок Паркера. Я взглянул на часы, было начало восьмого. Светило солнце, свет пробивался сквозь плотную, тяжелую ткань занавесок, придавая им такой оттенок, такую мягкость, какими в другое время они не обладали. Мне это напомнило пробуждение в детстве, в особенный, праздничный день.

— Сегодня воскресенье, Паркер, — я приподнялся и откашлялся.

— Знаю, — отвечал он.

— Ну и что тебе надо?

Произошел несчастный случай. Старик, хорошо за восемьдесят, ночью свалился откуда-то с верхотуры и умер. Это случилось в нашей округе, и Паркер хотел, чтобы я туда съездил.

— Что, так срочно? И зачем туда ехать? Я просто еще раз переговорю с полицией, — предложил я. — Ты с кем разговаривал?

— Мне обязательно нужно фото, — сказал Паркер. Ему было явно трудно выговорить эту фразу; по крайней мере мне так показалось.

— Наступают худые времена?

— Какие есть. Из всего надо по возможности извлекать выгоду.

— И что же мне фотографировать? Труп?

Я рассмеялся, до того абсурдно все это выглядело; ведь мы как-никак считались приличной газетой.

— Нет, — отвечал Паркер с таким выражением, будто воспринял вопрос всерьез. — Лестницу. Усвоил?

— Ну и ну, — сказал я.

— Статью жду к трем часам дня.

Я досадовал не оттого, что он разбудил меня в такую рань, и даже не оттого, что из его слов проистекал вывод: отныне нам придется подстраиваться к крикливо-сенсационному стилю. Больше всего меня злило, что сегодня не удастся съездить на аэродром.

Я встал с постели, отдернул занавески, натянул холщовые брюки, изрядно прохудившиеся на заду и выше колен. Спустившись вниз, на кухню, я сварил кофе; затем открыл дверь, выпустил кота на улицу и снял задвижку с кошачьего лаза, чтобы он мог вернуться, когда приспичит. Пока я пил кофе, он снова был тут как тут, я отставил свою чашку в сторону и наполнил его миску.

Имя, которое назвал Паркер, было мне смутно знакомо, но я отсутствовал в здешних краях больше двадцати лет, и мне понадобилось время, чтобы вспомнить: у нас в классе был мальчик с такой фамилией. Только мы называли его иначе (возможно, поэтому моя память сработала не сразу), у него было прозвище: Флор, — но отчего, этого я и в школьные годы не сумел бы объяснить. Я пытался припомнить что-то более конкретное, но ничего не получалось. В памяти засело только то, что он был мне несимпатичен, да и прочим тоже мало нравился, хотя теперь я начисто забыл, из-за чего. С ним мало кто общался, и на переменах он все время был сам по себе. Короче говоря, у меня не было ощущения, будто меня ожидает что-то интересное, когда через несколько часов после звонка Паркера он предстал передо мной в огромной, перепачканной пылезащитной маске, доходившей до самых глаз.

Когда я добрался до места, был почти полдень, и я подумал: возможно, они обедают, и постучал в дверь дома. Однако никто не отворил, и я решил обойти здание кругом. Типичный для этих мест, хорошо сохранившийся крестьянский двор с издалека приметными сотовыми антеннами на крыше, а рядом еще несколько построек. Двери в хлев были распахнуты, я подошел ближе и увидал двоих людей за работой — оба были в синих комбинезонах, в бейсболках, с одинаковыми респираторами, так что в первый момент я не сообразил, что передо мной мужчина и женщина. Впрочем, распознать это было и впрямь трудно по причине густой, тяжелой, почти невыносимой вони, шедшей из хлева, — у меня аж в глазах защипало. Как только Флор меня заметил, он быстро подошел ко мне, захлопнув за собой дверь, как будто не желал, чтобы я заглядывал внутрь; дверь закрылась плотно, как впаянная. Остановившись передо мной, он что-то сказал, но я не расслышал. Только тогда он стащил маску. Резинка глубоко врезалась в кожу; это было похоже на татуировку или, скорее, на какое-то клеймо. Белые отпечатки постепенно становились такими же красными, как все остальное лицо, — да, раскаленно-багрового цвета с синюшным оттенком, — и все же следы от резинок были еще заметны, теперь они напоминали мне высохшее русло реки, которое я когда-то видел в Испании.

Он был совсем не похож на прежнего мальчишку, чье лицо я успел-таки изучить на последнем групповом снимке нашего класса. Я бы его ни за что не узнал, и он вроде бы тоже меня не вспомнил.

— Тебе чего? — спросил он.

— Я из газеты, — отвечал я.

По его виду трудно было понять, что он об этом думает. Он просто смотрел на меня и молчал.

По поводу несчастного случая.

Внезапно мне пришло в голову, что тут какое-то недоразумение. Наверно, был еще кто-то другой с тем же именем и фамилией. Иначе как мог Флор вот так равнодушно стоять передо мной, как могли они заниматься повседневной работой, словно ничего не произошло?

— Или это случилось не здесь?

— Ну, здесь. Ночью.

Выходит, путаницы никакой не было. Я представил себе, до какой степени изумилась бы моя тетушка. «Во всем нужно соблюдать форму, — любила повторять она, — все прочее — вульгарщина и ничего больше».

— Твой отец? — спросил я.

— Да.

— Сколько ему было?

— Восемьдесят семь.

— А мать?

Мне трудно было задавать все эти вопросы, ради которых я сюда и приехал, ради которых Паркер меня прислал, однако задавать их было проще, чем я думал, не в последнюю очередь оттого, что мой собеседник не выказывал особых эмоций. Я вдруг почувствовал себя так, будто перенесся в начальную пору моей журналистской карьеры; пока меня не перевели на внешнюю политику, я несколько месяцев писал для хроники одной межрегиональной газеты. Тогда сообщать о несчастных случаях, убийствах, кражах приходилось чуть ли не каждый день, так мне сейчас казалось.

— Ее давно нет в живых.

— Если можно, я бы сделал фото.

— Фотографировать? Его уже увезли.

— Да не труп… не усопшего. А лестницу, где это произошло.

— Зачем?

— Значит, нельзя?

Он раздраженно тряхнул головой.

— Только если по-быстрому.

— Это одна минута.

Он двинулся вперед, я за ним. Не обтерев грязь с сапог, он вошел в дом, где было прохладно, чуть ли не холодно. В кухне на столе, на буфете и в мойке стояла немытая посуда, обсиженная роями мух — они сидели, точно приклеились, и даже при нашем появлении не разлетелись. Окна кухни смотрели на пустой, чисто выметенный внутренний двор, а коридор вел к узкой, крутой лестнице на второй этаж. Тут Флор и остановился.