— Ты видишь в генерале Н’Диайе другого диктатора. Я — вижу шанс. Вот и вся разница, между нами.

— Шанс на что? — спросил Дюпон спокойно.

— На сдвиг, — ответил тот. — На удар по старому порядку. Даже если новый будет не лучше, это будет уже не то же самое. Люди проснутся. Поймут, что могут сами. Что могут бороться.

— Ты правда в это веришь? — голос Люка был ровным, почти бесцветным. — Что из насилия вырастет свобода?

— А что, нет? — Жоэль поднялся. Не кричал, но в его словах чувствовался жар. — А ты сам? Разве не делал то же самое? Ты ведь тоже шёл через кровь, чтобы что-то изменить. Только в чужих странах.

Люк смотрел на него снизу вверх. Его глаза были спокойны, но внимательны. Он не спорил, не отрицал, но и не соглашался.

— Да. Я шёл. Но не всегда понимал, во имя чего. И слишком часто видел, чем всё заканчивается.

— Так ты предлагаешь ничего не делать? — Жоэль шагнул ближе. — Ждать, пока Мбуту раскаленным железом выдавит всё живое из этой земли? Пока не оставит никого, кроме своих псов и своих же портретов в школах?

— Я предлагаю не превращаться в то, что мы хотим уничтожить, — тихо сказал Дюпон.

— Слишком поздно, Люк, — покачал головой Жоэль. — Мы уже внутри этого. Каждый из нас. Просто ты это носишь в шрамах, а я — в том, что чувствую утром, когда вижу, как люди в деревне боятся говорить правду вслух.

На мгновение снова воцарилась тишина. Оба стояли рядом, два силуэта на фоне луны, каждый — с грузом своих решений и своей правды. Оба знали, что не смогут убедить другого. Но всё же продолжали говорить. Не чтобы переубедить, а чтобы быть услышанными.

— Ты боишься, что генерал окажется хуже, — сказал Жоэль. — А я боюсь, что никто никогда не попробует стать лучше.

Он говорил не громко, но в голосе было то, что не нуждалось в доказательствах - личная боль. Не вычитанная в книгах, не усвоенная из идеологий — своя, от семьи, от соседей, от улиц, по которым он ходил с детства и видел, как исчезают лица, как исчезает надежда.

— Когда я был маленьким, — продолжил он, — я видел, как жандармы избивали дядю прямо у нас во дворе. Он сказал что-то на собрании — и они пришли ночью. Я помню, как отец стоял рядом и ничего не мог сделать. А мать плакала, но молча. Молчание стало нашей привычкой. И ты хочешь, чтобы мы снова молчали?

Дюпон поднялся. Рост и сдержанность делали его фигурой спокойной, почти статуей. Но он не смотрел сверху вниз. Он смотрел прямо.

— Я хочу, чтобы вы выжили, — сказал Люк. — Чтобы вы не стали следующими, кого жгут на площади. Генералы, президенты, офицеры — они приходят и уходят. Но мёртвые — остаются мёртвыми.

Жоэль опустил взгляд. Его руки были сжаты в кулаки, но не от злости, а от напряжения, от невозможности найти ответ.

— Я знаю, что ты не враг, Люк, — сказал он наконец. — Но ты боишься мечтать. А мне больше нечего бояться, кроме того, что всё останется, как есть.

Они снова замолчали. Вдалеке закричала ночная птица. Листья зашевелились от ветерка, словно кто-то невидимый прошёл между деревьев.

— Тогда не мечтай, — тихо сказал Дюпон, отходя в сторону. — Действуй. Только помни: когда ты начнёшь стрелять — назад дороги не будет. И каждый, кого ты убьёшь, будет с тобой. Всю жизнь.

Он не дожидался ответа. Повернулся и ушёл в темноту, оставив Жоэля одного, с мачете, воткнутым в землю, и лунным светом, падающим на его лицо.

Юноша долго стоял, не двигаясь. А потом медленно вытащил мачете и, не произнеся ни слова, начал рубить сухие ветки. Словно готовился к костру, который вскоре придётся зажечь — ради света или ради пепла. Пока он ещё сам не знал.

Утро выдалось странно спокойным. Всё было на своих местах — крики детей, клевета петухов, скрип водяного пресса у соседей, пыль, поднятая ногами женщин с корзинами. Но в этом ритме чувствовалось что-то не то. Не отсутствие звука — такого здесь не бывало, а паузы между звуками. Как будто деревня знала: кто-то уезжает. Как будто само место готовилось к разрыву — молча, по-своему.

На дороге, у дома Макаса, стояли две машины — тот же пыльный джип и сопровождающий внедорожник. Обе уже были проверены, заправлены и загружены. Люк лично обошёл каждую из них ещё до рассвета, надеясь в последней мелочи найти повод остаться подольше.

Сопровождающий Дюпона охранник поправлял крепление ящика с инструментами. Один из ветеранов Легиона, с которым Люк служил в Чаде, сидел в тени капота и пил воду из фляги. Остальные готовились к выезду молча, по-военному точно.

Во дворе стояла вся семья Макаса. В полном составе.

Коумба, с прямой спиной, в своей простой, но всегда чистой тунике. Мари — с платком на голове, в руках у неё был свёрток с провизией: хлеб, сушёные плоды, немного орехов. Жоэль — в рабочей рубашке, стоял в стороне, опершись о забор. Он не приближался. Видимо, ночной разговор с Дюпоном ещё оставался между ними. Серафина — рядом с матерью, но чуть впереди. Она не смотрела прямо, пока не пришлось.