Добрались водным путем до Боровищей, остановились в доме купца Гуттуева, чтобы перевести дух. Сперва хотел дождаться правительства и провести совещание с министрами, но потом передумал. Что я им скажу? Какие планы двигать в первую очередь? Тут бы от грязи отмыться в баньке и выспаться.

Умом понимал: Вышневолоцкую водную систему бросать никак нельзя. За исключением зимнего периода, когда наладится санный путь, она являлась главным связующим звеном со всем северо-западом и балтийскими портами и играла, помимо всего прочего, градообразующую роль. Считай, стратегическая «артерия» страны. По Руси-матушке я проехал изрядно и не мог не отметить относительно цветущий вид городков и сел вдоль каналов. Можно решить проблему Мстинских порогов, одеть в гранит шлюзы и проложить бечевники по Тверце, Мсте и Волхову — это все вполне выполнимая задача по нынешнему времени (2). Благо нужный специалист неожиданно нашелся. Серьезный гидроулик, то есть специалист по гидротехнике, ожидал меня в Боровищах. Им оказался приглашенный в прошлом году Иоганн Конрад Герард. Он согласился составить вместе со смотрителями участков водной системы и шлюзовыми мастерами смету ближайших работ и их же возглавить. Технический персонал, включая чиновников всех рангов, мне благополучно присягнул. А куда им деться?

С другой стороны, правильнее было бы развивать сухопутные дороги. Шоссейные требовалось одеть в «каменные одежды», т.е. построить насыпи и отсыпать щебнем, настелить поверху плиты — безумно дорогой проект по состоянию моих финансов. Железные? Когда еще будут! Кулибин наткнулся на неожиданную проблему, касающуюся даже конок. Как заставить крутиться железные колеса под большой нагрузкой? Пришлось нарисовать ему эскиз примитивного подшипника скольжения. Мой гениальный изобретатель возбудился, принялся рассуждать о прототипе самобеглого экипажа…

— Петрович! — пришлось мне немного вправить ему ума перед отъездом из Москвы. — Очень ты увлекающаяся личность. Разбрасываешься. То часы удивительные, то подъемную кабину мне хочешь в Теремок провести, то в Нижнем канатную дорогу, движимую силой воды, устроить, чтобы ярмарку в Кремль с берега поднять… Вникни, прошу, в главное. Коммуникации для нас важнее всего.

— Уж больно мудрено Ваше величество изволит выражаться, — тяжело вздохнул Кулибин

— Коммуникации — сиречь разные пути. Водные, дорожные…

— Теперь понял.

— Желаешь и другие проекты? Творчество твое ограничивать не имею права. Но и ты меня пойми. Держава сама себя не устроит. Создавай изобретательские конторы по направлениям и следи за их работой. Перфильев тебе финансы выделит — золото с Урала пришло.

— Что самое важное?

— Довести водоход до ума. Ну, чертеж железной дороги изволь мне представить через месяц. С указанием всех размеров. Хорошо бы бюджет.

В общем, дороги, дороги, дороги… Сколько раз я еще вернусь к вам в своих думах? Засыпал я в купеческом доме с тяжелым сердцем. Меня ждали не менее трудные вопросы государственного управления. Питер со всеми его коллегиями, их архивами и сотрудниками. А еще война…

Град Петра встретил меня настороженно. Нет, полки Ожешко и Зарубина бурно приветствовали своего царя, не скупясь на эмоции. Но их не хватило даже на весь Невский. А обыватели попрятались. Лишь редкие кучки горожан пялились с перекрестков улиц на мой кортеж да толпились за плотными шеренгами легионеров, построенных на Дворцовой площади для торжественной встречи и награждения.

Я спешился с Победителя под громкое «Ура!» от казаков. Прошелся вдоль их рядов, раздавая медали «За взятие Петербурга» особо отличившимся. Эти награды были изготовлены на Московском монетном дворе специально для этой церемонии.

У входа в Зимний меня с моими товарищами встречала многочисленная прислуга — лакеи в ливреях, не уступавшим фельмаршальским мундирам, истопники, полотеры, прачки, кухарки в накрахмаленных фартуках и чепцах, гоф-фурьеры, мундшенки-виночерпии, кофешенки, тафельдекери и прочие официанты с мундкохами, камердинеры, горничные… Несколько тысяч — целый полк дворцовой челяди, поголовно обладающей классным чином и не имевшей права переходить на гражданскую службу. И ведь никто не сбежал! Хотя многие тут мягко сказать не бедные. На меня смотрели с нескрываемой тревогой за будущее и со страхом за собственную жизнь. Куда их девать, я придумать пока не мог.

Не только обслуга, но и сам дворец, его интерьеры поразили воображение казаков, бывших мелких дворян и разночинцев, составлявших мою свиту. Им достаточно было очутиться у подножия Парадной лестницы, ведущей на второй этаж к сердцу зимнего Дворца — к Тронному залу. Я поднялся по мраморным ступеням до первого поворота, оглянулся — стоят застывшие, глаза выпучили и не дышат. Словно пришельцы, словно не в Россию попали.

Все иное. Запах другой. Не пыли веков и ладана, как в Кремле, ни печного духа, как дома. А чего-то нового, блестящего, почти бездушного или неживого. Свежие краски, лак, блеск и сияние люстр, мрамор, резьба. Оттого, может, и ощущение было такое — будто вступаешь в театральную декорацию, а не в прежнюю бысть верховной власти. Кремль — он свой, хоть и запущенный, почти порушенный. Дышит стариной, кровью, молитвами. Там чувствуешь себя хозяином земли русской. А тут…

— Чего застыли, как неродные? Айда за мной!

Двинулись по лестнице, по которой обычно поднимались важные послы и знатные гости из стран заморских. Мои орлы — Перфильев, Чумаков, Зарубин и прочие — все эти мужики, что не раз в лицо смерти смотрели, что Кремль брали да Смоленск, что Румянцева под Серпуховом остановили и Каменского под Белевым разгромили, вдруг стушевались. Глаза округлились. Идут, словно по стеклу, боятся наступить лишний раз на мраморную ступеньку.

С грехом пополам добрались до верхней площадки. Глянули сквозь длиннющую анфиладу залов, и снова ступор. Словно увидели бесконечный лабиринт, созданный для того, чтобы потерять простого смертного. Зеркала, огромные, от пола до потолка, множили пространство, теряешься в их блеске, не понимая, где стена, где отражение. Потолки, кажется, уходят в небо, расписанные так, что голова кружится, если долго смотреть. Золото. Везде. Неприкрытое, кричащее. Не только на стенах, в лепнине, на мебели, на дверных ручках, на рамах картин. Оно даже на полу! Наборный паркет, узорчатый, словно тканый ковер, но сделанный из разных пород дерева, инкрустированный, сияющий под сотнями свечей в хрустальных люстрах. Резьба. Дорогущая. Не только по позолоченному липовому дереву, но даже по кости, по перламутру. Инкрустация на мебели, на стенах. Столики, кресла, стулья — каждый предмет, кажется, произведение искусства, на которое потрачено столько труда и умения, что уму непостижимо.