Картины… На стенах лица незнакомые, важные, в париках, в шелках, в драгоценностях. Смотрят свысока. Чужие. Интересно, а Катька уже успела купить полотна Рембранта и Рафаэля? Увижу ли я тут «Данаю» и «Святое семейство»? Слава богу, что Зимний не разграбили. Ожешко догадался сразу при входе в город поставить караулы. Которые я прикажу еще больше усилить. Ведь тут такое богатство хранится!

Что у моих людей в голове? Какие мысли бродят? Восторга что-то не видать. И осуждения. Лишь оторопь.

А ведь могли подумать: «это же сколько всего за энтакие деньжищи можно было бы в стране сотворить?» Или по-другому: «сколько же крови из простого люда выпито, чтоб такое устроить?» Неужели не одному из них не могла в голову прийти мысль, что вся эта красота тоже нужна? Что может, может она послужить народу! Пусть приходит, любуется. Смотрит на все это без страха, без унижения. Пусть видит, куда уходили их труды, их кровь, их пот. А может, кто-то из простых людей, из талантливых, вдохновится? Увидит эту красоту, эту резьбу, эти картины. Захочет стать архитектором? Или художником? Или скульптором? От этого большая польза государству выйдет.

Наверное, не готовы они еще к таким откровениям. Об этом мы поговорим завтра. А пока…

Стараясь аккуратнее топать сапожищами по штучному паркету — войлочных тапочек-то для уличной обуви еще не завели, — я повел ближников сквозь анфиладу залов второго этажа. За окнами плескалась Нева, а суровые бастионы Петропавловки хмурились на роскоши противоположного берега. Вдоль стен скользили лакеи, показывая дорогу, пытаясь изображать из себя тени.

Добрался до Большого тронного зала. Семь ступенек эскедры с кариатидами и с высоченными столбами, поддерживающими резной балдахин над троном в нише, преодолел не заметив. Уселся на седалище императорской власти. Развалился. Даже слегка попрыгал, словно пытался выбить пыль из насиженного романовскими задами места. Мягко.

Мне стало смешно — еле удержался, чтобы не хихикнуть. Столько пафоса, мишуры — и что в итоге? И вообще… Как здесь можно жить-то, помещенным в такое гигантское пространство, под этими расписными плафонами, теряющимися в вышине? В чем тут величие, когда чувствуешь себя букашкой в безразмерной золотой расписной клетке? Зимний хорош как музей, таковым его и сделаю, но здесь обитать… Бррр. Мне эта вопрос всегда приходил на ум, когда посещал в прошлой жизни шедевр Растрелли.

Отныне Зимний застынет в вечности. Не доберется теперь гениальный Кваренги до здешних интерьеров. Вряд ли. Жалко? Как бы не так! У меня дороги в таком состоянии, что впору удавиться. Люди живут в землянках, кутаясь в завшивленные шкуры. В скоромные дни радуются пустым щам, а то и корочке хлеба. Вот когда последний мой подданный получит свою булку с маслом и крепкую крышу над головой, вот тогда и подумаем о красоте, лепнине и прочей позолоте. Конечно, найдутся морализаторы в будущем, которые меня осудят и назовут скопидомом. Их бы сюда, на самое дно народной жизни, на котором копошится подавляющая часть населения империи!

— Человек, — кликнул я ливрейного, почтительно замершего в сторонке. — Кто тут у вас за банкеты ответственный?

— Гоф-фурьеры и старший мундкох. Изволите позвать, Ваше императорское величество?

О как отчеканил без запинки! Прогиб засчитан.

— Валяй!

К трону быстро приблизился немолодой, но крепкий мужчина с угодливой улыбкой на лице. Она тут же стерлась, когда он услышал мои слова:

— Мне совещание нужно устроить. Здесь слишком просторно. В одном из залов анфилады, через которую мы прошли, большой стол накройте по числу моих спутников. И что-нибудь на него метните. Свежего хлеба, окорока, рыбки копченой, сыров… Икры не нужно, надоела. И всяких паштетов-рулетов тоже ни к чему. Попроще, без деликатесов.

— Когда Ваше Величество изволили проживать во Дворце, очень уважали биточки по-кенигсбергски. Подать?

Эко он ловко меня лизнул. Мол, помним, любим, не забыли. Всегда, что надо подскажем, где нужно поддержим.

— Можно и биточки. А еще пиво. Пиво есть?

Думал встретить отказ, смешанный с укоризной, и прикрикнуть в ответ «царь я или не царь? Царь пива желает!». Но не тут-то было.

— Всенепременно! — прижал к груди руки гоф-фурьер, склоняясь в поклоне. — Варим на кухне Русский Имперский стаут. Англичанин на то выписан из заграницы.

— Стаут сгодится, — успокоился я. А внутри порадовался. Темное пиво!

Челядь забегала. Как по мановению волшебной палочки, в соседнем зале, называвшимся антикамерой, появились столы. Лебедями вспорхнули белоснежные скатерти, из ниоткуда посыпалось на столешницы столовое серебро, хрустальные бокалы заняли свое место, стройные и высокие, как лейб-гренадеры. Сложные многоэтажные конструкции, заполенные разнообразным закусоном, плоские блюда с нарезкой, графины с пивом так и замелькали в руках официантов в ливреях.

При виде стаута отмер наконец Чика, в остолбенении наблюдавший, как и все прочие, халдейскую суету сквозь отрытые проемы Невской анфилады. Моим ближникам, сиротливо столившимся у самого входа в Тронный зал, было нетрудно разглядеть в подробностях, что происходит.

— Вот это по-нашему! А то в Москве, царь-батюшка, у тебя на столе все квас да морс…

— Особо не увлекайся. Всем говорю. Будем думу великую думать, как будем дальше действовать. Проходите, гости дорогие, за столы.

Все расселись. Выпили-закусили чем Бог послал. Официантов, замерших вдоль стены, выгнали, чтобы уши не грели. Перешли к насущным вопроса.