— Секунд-майор Пименов! Благодарю тебя за верную службу! И за подвиг беспримерный! Произвожу тебя в георгиевские кавалеры! Носи крест и орден с гордостью. И чести, славы, отваги и мужества как первый мой офицер, награжденный мной сим отличием, никогда не теряй!

Я повесил ленту Сеньке через плечо так, чтобы крест оказался на бедре. Расправил. Приколол на левую сторону груди с помощью булавки звезду с надписью в центре «За службу и храбрость». Хлопнул секунд-майора по плечу.

— Что сказать надо?

— Эээ… Спасибо?

— Эх, ты! А еще героем прозываешься! Служу царю и Отечеству! Вот как следует отвечать!

— Служу царю и Отечеству!

— Вот это по-нашему! Молодец! А теперь ступай. У меня дел невпроворот.

Пименов ушел.

Я вздохнул, глянув на серую хмарь за окном. Меня ждали бумаги. Много бумаг. И сверху лежала депеша от генерал-губернатора Оноре Мирабо о происшествии в Москве. О том, что русский бунт, кровавый и беспощадный, еще не исчерпался, несмотря на все мои усилия.

Генерал-аншеф Долгоруков вышел из ханского дворца в Бахчисарае, пребывая в крайней степени раздражения.

Тяжелым вышел разговор с Сахиб-Гереем II, чуть до ареста хана дело не дошло. Он хоть и глава крымцев, впервые за двести лет выбранный племенами, но по сути русский заложник. После восстания, накануне которого хан пытался объявить о своем отречении и заперся во дворце, после карательных экспедиций русских против мятежных аулов, после гибели Девлет-Герея в Алуште, остался Сахиб-Герей один. При избрании его поддержали самые сильные племена — ширин и мансур. Ширинский бей теперь присягнул на верность русской императрице, степные мансуры ушли воевать ногаев вместе с Шехин-Гереем, младшим братом хана и главным его соперником. При дворе сложились прорусская и тайная проосманская партии, не было только ханской. В ближайших к Бахчисараю аулах урусы поизвели самых буйных, а знать так запугали, что та поспешила сбежать в Порту.

Сахиб-Герей тоже хотел в Константинополь. Он боялся. Трусливый по природе, хан окончательно сомлел, когда доставили вести о резне, случившейся в Приазовье.

Не успел прибыть в степи страшный Сувор-бейлербей, покоритель Царьграда, как старейшины и мурзы всполошились и запросили мира. Русский генерал согласился. Собраться решили под Ейском. Буджакская, Едисанская, Джембойлукская, Джетышкульская орды прислали своих представителей. Гуляли три дня: съели 100 быков и 800 баранов, выпили 500 ведер водки, которая позволена мусульманину-ногаю в отличии от виноградного вина. К концу праздника, когда никто на своих ногах стоять не мог, а кое-кто умер, переоценив свои силы, к Суворову подошел Шехин-Герей и, угодливо улыбаясь, зашептал:

— Меня прислал брат, крымский хан, чтобы тебе помочь и наших вассалов-ногаев к повиновению привести. Не верь им! Сегодня они клянутся в покорности, а завтра снова в набег пойдут. Разве вернули они тебе полон, который увели из ваших земель? Не станут они переселяться на восток, хотя уверяют тебя, что покорны воле пославшего тебя повелителя урусов.

— Что предлагаешь?

— Пока эти отщепенцы валяются пьяными, прирежем их как собак. Если сделаешь меня ханом вместо брата, возьму на себя этот грех.

— Действуй, Шехин-Герей.

И крымцы не подвели. Никто не ушел. Всех вырезали. А после кровавого пира объединенные русско-татарские силы отправились громить обезглавленные степные кочевья.

Эту историю Долгорукову рассказал хан, щуря свои узкие глаза.

Сахиб-Гирей по непонятной причине говорил на смеси нескольких языков, перемежая турецкие слова русскими, а татарские — еще какой-то тарабарщиной. Понять его длинные речи могли лишь несколько человек. Долгорукову долго пришлось устанавливать у толмача детали ейской трагедии, но он так и не понял, чего от него хотел хан.

— Какие к нам претензии? Не русские руки держали ножи, заточенные против ногайских старейшин.

— Причем тут резня? — вдруг по-русски завопил Сахиб-Герей. — Кто Сувору-бейлербею дал право мой трон отдавать брату?

— Но ты же еще сидишь в Бахчисарае, — спокойно парировал победитель Крыма.

— Уеду! Уеду к Порогу Счастья! — взвизгнул хан и так затряс пухлыми щеками, что его белая чалма, намотанная вокруг красного колпака, размоталась и птицей слетела с головы на мягкие плечи.

— Ты себе противоречишь, хан. То не хочешь трон брату уступить, то заявляешь об отъезде. Не повредился ль ты рассудком? Я пришлю караул, чтобы ты себе не навредил.

Василий Михайлович, слез кряхтя с подушек, на которых сидел, поднялся на ноги и пошел к выходу, не прощаясь. Сахиб-Герей зарыдал, а вместе с ним и дворцовый фонтан слёз, оплакивая горькую участь крымских татар и их повелителя.

Не замечая этих стенаний, Долгоруков двинулся к небольшому дворцу в османском стиле, реквизированному у сбежавшего в Турцию лидера бахчисарайских сторонников Высокой Порты.