— Да будет воля твоя, Государь. Но, признаться, боязно мне сие… сооружение. Не развалится ли по пути?

— Не извольте беспокоиться, Ваше Святейшество, — заверил Кулибин. — Крепко сделано, на совесть.

«Скороход» дал протяжный гудок, оттолкнулся от пристани и, взбивая воду колесами, двинулся вверх по реке. Народ на берегах ревел от восторга. Я стоял на палубе, рядом с Платоном, и чувствовал, как гордость распирает грудь. Это было только начало. Впереди — железные дороги, электричество, новые машины… Россия должна была стать не просто великой, а передовой державой!

Когда мы причалили у Кремлевской набережной, у подножия древних стен, и я, поблагодарив Кулибина и пожав ему руку, собирался сойти на берег, меня окликнул тихий, но твердый голос:

— Ваше Величество, позвольте слово молвить.

Я обернулся. Передо мной, отделившись от группы генералов, стоявших поодаль, вытянулся в струнку Суворов. Мой будущий гений войны.

— Говори, Александр Васильевич, — я постарался, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно, хотя сердце забилось чаще. Судьба Суворова — это не просто судьба одного генерала. Это, в некотором роде, судьба всей русской армии.

На Оке, когда принимал присягу Румянцева и его людей, позвал с собой и генерал-поручика. Видно было, что он колебался — разные желания раздирали его на части. И все же он отказался. Заявил, что стыдится солдат своей бывшей дивизии, что, если был бы все это время с ними, это одно, а в положении пленника — это другое.

Раз сам теперь обратился, что-то изменилось в его голове.

Суворов несколько мгновений молчал, словно собираясь с духом. Потом резко, по-солдатски, рубанул:

— Ваше Величество! Долго я думал, маялся душой. Присягал я императрице… Но ее нет. И России той, что была, тоже нет. А есть… есть вы. И народ, что за вами пошел. И… — он кивнул на дымящий пароход, — и вот это. Будущее. Я солдат, Ваше Величество. И место мое — в строю, а не в праздных раздумьях. Коли вы примете мою службу… я готов присягнуть вам. Верой и правдой. До последней капли крови.

Он выдержал паузу, и я увидел, как в его глазах блеснула слеза, тут же, впрочем, смахнутая резким движением руки.

— Тяжело мне, Государь, слово сие вымолвить… Но… не могу я иначе. Россия — она одна. И служить ей — мой долг.

Я смотрел на него, и у меня у самого комок к горлу подкатил. Я знал, чего ему стоило это решение. Знал, какую внутреннюю борьбу он прошел. И ценил это безмерно. Его-то я не покупал, как Румянцева — он сам дошел до нужного мне решения.

— Александр Васильевич, — я шагнул к нему, положил руки ему на плечи. — Я не просто принимаю тебя службу. Я… я счастлив, что такой великий воин, Ахиллес, будет сражаться рядом со мной. Вместе мы сделаем нашу Родину такой, какой она должна быть — сильной, свободной, процветающей. Однако…

Генерал-поручик дернулся как от удара, освободил плечи. Напряженно всмотрелся в мое лицо.

— Я понимаю. Доверие надо заслужить…

— Правильно понимаешь, генерал-поручик. Доверяй, но проверяй! Есть у меня для тебя поручение сложное. С отражением набега ногаев вышло нехорошо. Не справился мой человек, Федор Дербетев. Донесение вчера пришло плохое. Многие селения пострадали. Мне нужно, чтобы ты отправился на Дон, возглавил силы обороны и решительным броском расправился с ногаями. От Ейска до Кизляра. Кубань и Терек не переходить, чеченцев и черкесов не задевать. Последних нужно постараться на свою сторону притянуть. Ногаев переселить поближе к южному Уралу. Яицкие казаки за ними присмотрят.

— Можно соединиться с войсками, выходящими из Грузии, — задумчиво протянул Александр Васильевич.

Я удивленно вскинул брови. Суворов охотно мне все растолковал в двух словах. По инициативе грузинской стороны, Имеретинского царства, в Грузию был отправлен отряд генерал-майора Тотлебена. Сначала слабенькая, эта экспедиция вскоре пополнилась Томским полком и другими частями. Всего около четырех тысяч человек. Совершив труднейший переход через Дарьяльское ущелья, русские войска оказались в Грузии. Действия их были признаны весьма противоречивыми. Теперь же, после заключения мира, эта серьезная боевая единица должна была вернуться в Россию.

— Рад, что ты, генерал, сразу мыслишь, как победить. И, уверен, твое появление многие головы остудит и поклясться мне в верности склонит. У нас ведь как на Руси? Сегодня ты каратель от императрицы, а ныне злодей и возмутитель. Делом надо заниматься, делом. Чтобы в чувство людей привести, отправлю я с тобой несколько комиссаров. И к тебе персонального приставлю.

— Надзирателя? — вскинулся Суворов, задетый до глубины души.

Я погрозил пальцем. Уже норов свой знаменитый показывает.

— Да хоть бы и так. Но и не так. Он тебе защитой сможет послужить. Думаешь, донские казачки, встретив генерала, на грудь к нему упадут со слезами на глазах? Или в грудь эту ткнут чем-нибудь остреньким? Как полагаешь? Молчишь? То-то же. Новации военные ты разглядел, а что дух в войске изменился, не заметил. Теперь не только молитва да приказ командира солдата на бой поднимает. Ему теперь есть за что воевать — за землю и свободу. И чтобы правильно направить, укрепить его волю — вот для этого и нужны комиссары. В командование лезть не будут. Не сомневайся.