В 10 часов утра было открыто собрание, и я начал свой доклад. Речь шла о наших успехах на весеннем севе, о том, как идет уход за посевами. В докладе были затронуты вопросы, связанные с подготовкой людей и техники к жатве, говорилось об организованном проведении продажи хлеба государству.

В самый разгар нашего разговора о насущных партийных и хозяйственных делах мне сообщили, что из Минска попросили срочно позвонить в обком. Пришлось сделать перерыв, и я поспешил в райком. Шел не чувствуя под собою ног, испытывая какое-то непонятное ощущение — не то волнение, не то тревогу. Войдя в свой кабинет, снял трубку и попросил телефонистку немедленно соединить меня с обкомом партии.

— Важное сообщение, Роман Наумович, — услышал я голос Павла Романовича Бастуна.

— Что случилось?

— Сегодня началась война. Немецкие фашисты напали на нашу Родину.

— А может, это провокация, недоразумение?

— Нет, — повторил он, — уже около восьми часов идут жестокие бои. В двенадцать часов дня по московскому радио будет передано правительственное сообщение. Послушайте его и заканчивайте собрание. Не допускайте суеты и тем более паники. Пошли актив на предприятия и в колхозы, надо подробно рассказать людям о вражеском нападении. Помните — больше организованности и дисциплины. В этом сейчас главное.

Я вернулся на собрание. Стараюсь не показывать своего волнения. Правда, чувствую, что сердце бьется ненормально — громко и часто. Но почему замер зал, почему все насторожились? Я ведь еще не сказал ни одного слова. Иду к столу и, кажется, никак не могу добраться до него, а в голове одна мысль — как бы не сорвался голос.

Кто-то крикнул:

— Что произошло?

Я повернулся к залу:

— Из Минска сообщили: началась война… На нас напали немецкие фашисты. На границе идут кровопролитные бои…

Зал ответил одним тяжелым вздохом. И снова — мертвая тишина…

Но вот минутное оцепенение прошло. Зал забурлил. Люди поднялись со своих мест, что-то выкрикивали, но в общем гуле я не мог разобрать ни одного слова.

— Включите радио. Сейчас будет говорить Москва, — сказал я инструктору райкома, сидевшему за столиком секретариата.

Зал замолчал. Все подались вперед, к репродуктору. Минуты, да что минуты — секунды казались вечностью. Скорее, скорее! Ведь уже несколько часов по нашей земле идет война! Не можем же мы так долго быть в неведении.

И вот наконец заговорила Москва. Перед микрофоном выступил первый заместитель Председателя Совнаркома СССР, Народный комиссар иностранных дел В. М. Молотов. Он сообщил о вероломном вторжении фашистских войск в пределы нашей страны и в заключение выразил твердую уверенность в том, что правое дело советского народа восторжествует, победа будет за нами!

Хотя мы уже знали, что началась война, но заявление Советского правительства прозвучало все-таки неожиданно, как гром среди ясного неба. Люди были поражены и в первый момент словно окаменели.

— У-у, гады! Бить их надо, бить смертным боем! — разорвал тишину громкий голос сидевшего в первом ряду секретаря партийной организации Запольского сельсовета Георгия Кутенкова. Он поднялся со стула и направился к трибуне. Его нельзя было узнать. Обычно спокойный, с легкой улыбкой на лице, он в тот момент был бледен, суров, глаза горели ненавистью к врагу.

— Извините, что я без разрешения, — кивнул Кутенков головой в сторону президиума и поднялся на трибуну, тяжело опершись на согнутые в локтях руки. — Видите, товарищи, что делается? — Голос его звучал сильно. — Фашисты захватили пол-Европы, и все им мало. Теперь на нашу землю полезли. Что ж, пусть лезут. Нам, русским людям, не впервые встречать непрошеных гостей. Встретим и на этот раз так, чтобы они ног своих не унесли, забыли навсегда дорогу к рубежам нашей Родины. — Кутенков обернулся к президиуму и обратился ко мне: — Роман Наумович, рассуждать долго не приходится. Разрешите мне сдать дела и пойти в армию.

В зале послышались голоса:

— Все пойдем!

— Записывайте всех!

Вырос лес рук. Каждому хотелось высказаться. То один, то другой вставал с места и просил: «Дайте слово!».

«Разрешите мне!» Люди поднимались на трибуну, говорили страстно, от всего сердца. Их выступления звучали как клятва.

Все ораторы клонили к тому, что надо немедля сдать дела и идти в армию, ехать на фронт. Пришлось выступить с разъяснением.

— Райкому партии понятно стремление коммунистов помочь Красной Армии, — начал я как можно спокойнее. — Но обком от нас потребовал разъезжаться по домам, соблюдать строжайшую дисциплину, вести активную разъяснительную работу среди населения, работать не покладая рук. А в армию пойдет тот, кто получит повестку из военкомата.

На площади перед Домом культуры собралось много людей — почти все население районного центра. Состоялся митинг. После моего краткого сообщения слово попросила Евдокия Пустоход — повар местной столовой, жизнерадостная светловолосая женщина. В Плещеницах ее знали как очень доброго и заботливого человека. Не было, казалось, у нее большего счастья, чем услужить посетителям столовой, накормить их получше, чтобы все были довольны.

— О люди, добрые люди, большое горе обрушилось на нас! — говорила она. — Сердце у меня словно кто клещами сжал и не отпускает. Болит, дышать тяжело. Но я перенесу эту боль. Фашисты не дождутся, чтобы советская женщина голову перед ними склонила. Мне пятьдесят лет. Дайте любое дело — справлюсь, сил не пожалею, лишь бы только врага проклятого остановить, не дать ему на поругание нашу землю. Нам без Родины жизни нет. — Евдокия обвела взглядом толпу. — К вам, мужчины, обращаюсь я. Идите, родные, в армию, бейте фашистов! А за нас и детей своих не беспокойтесь. Мы заменим вас у станка и у плуга. Женщины не подведут вас. С этой минуты мы тоже бойцы…