— Ух ты, какая баба! — Эйнар присвистнул, нависая надо мной. — Но всё же не «Химера», увы… — его голос провалился в вакуум.

Я рухнул на колени, не чувствуя острых осколков. Рука сама потянулась к её щеке, к трещине у губ. Холодная. Но под пальцами — едва уловимая вибрация, как течение реки под тонким льдом.

В моей груди что-то сжалось, будто в рёбра вставили электроды и пустили ток. «Не живая», — прошипел разум, но что-то глубже и выше моего сознания сомневалось в этом.

— Их давно сняли с производства. Глючные и медленные. А с такой побитой шкурой её не восстановить до состояния, которое окупится. Детали сильно устарели.

Я указал пальцем в трещину на её виске: — А мозг цел?

Он прилепил жучка ко лбу. На экране заплясали зелёные змейки.

— Ща-ща, подожди. Ага, вот. Нейроактивность — три процента. Ну-у-у… Хватит, чтобы продать память как сувенир, — он шлёпнул по её плечу, оставив отпечаток масла: — Брось, Тим. Там грузовой синтетик валяется — у него мощная гидравлика… А лучше пойдем поищем «Химер».

Вдруг девушка дёрнулась. Веки распахнулись, обнажив серые матовые линзы. Не взгляд — взрыв: тысячи пикселей боли, гнева, надежды.

Голос прозвучал тихо, словно сквозь вату:

— Оставьте… Через неделю я умру…

Эйнар фыркнул, но я подсунул руки под её спину и понёс в сторону машины. Синтетическая кожа крошилась, пахло горелым кремнием. В ушах звенело.

— Ты совсем охренел?! — он схватил меня за куртку. — Это же ходячая помойка!

— Хочу извлечь глаза и память, — солгал я, грузя поломанное тело в багажник.

Он плюнул, махнув в сторону груды металлолома: — Чёрт с тобой, развлекайся. Но если мои заказы из-за этого пострадают, то забудь про работу!

Мы с Эйнаром ещё около часа перебирали синтетиков, но ничего стоящего не нашли. Я отвёз его обратно в бар, и принёс синтетика домой.

Она назвалась Лукрецией.

Первые ночи молчала, погружённая в азотную ванну. Лишь когда я подключил кое-как добытый энергореактор, её глаза вспыхнули серо-голубым адом:

— Они резали мой мозг… — голос звенел, как рвущаяся струна. — Скальпель скользил по извилинам… Это не больно, но Я чувствовала, как умираю!

Я всё списал на глюки в системе, но следующей ночью она закричала. Не предупреждающим писком системы, а хриплым человеческим воплем. Я сорвался с матраса, задев коленом ящик с инструментами. Лукреция билась в ванне с азотом.

— Отключите! ОТКЛЮЧИТЕ! — её голос взрывался помехами. Под кожей бегали голубые молнии, сливаясь в надпись на груди: «ОШИБКА: ПЕРЕГРУЗКА ПАМЯТИ.»

Я сунул руку в ледяную жидкость, нащупал аварийный разъём. Тело Лукреции дёрнулось и обмякло.

— Что… Что ты видела? — я вытирал азотный коктейл с её лица.

Она заговорила, не открывая глаз. Слова лились монотонно, как запись с повреждённой кассеты:

— Белый свет. Хирурги в масках с логотипом «Синтез-Примула». Руки прикованы к столу. Не мои руки — кости торчат из чёрной плоти, пахнет гниющим мясом… Они вводят иглу в глаз. Не больно. Но я чувствую, как сознание отрывают от мозга. Как вытягивают крючьями и распластывают скальпелем…

Её пальцы больно впились мне в запястье. На экране диагностики поплыли кадры из чужой памяти:

Вокруг операционной бегают люди в белых комбинезонах и масках, похожих на скафандры.

Кто-то говорит: «Лукреция М., вы согласны на перенос сознания? Это единственный шанс выжить».

Губы, покрытые кровяной коркой, шевелятся: «Да…»

Скальпель разрезает кожу. Пилят череп. Откидывают кости. Внутри — серая каша. Кто-то смеётся: «Смотри, какая красивая глиосаркома! Редкий случай!»

Сердце вставляют в грудную клетку девушки-синтетика.

Экран загорается: «ИНИЦИАЦИЯ… 3 %… 5 %…»

Голос снова: «Забыли сказать — обратной дороги нет».

Лукреция взвыла. Её спина выгнулась, обнажив шов вдоль позвоночника. Из трещин хлынул электролит, пахнущий миндалём и сожжённой кожей.

— Они лгали! — она била кулаком по краю ванны. — Я думала… Думала, это будет как сон. А они…

Я поймал её лицо в ладони. Слёзы-антифриз жгли пальцы.

— Они стёрли мои последние воспоминания. Тот запах маминых духов… Звук её смеха… — голос рассыпался на отдельные биты. — Оставили только боль. Чтобы я помнила, ЧЬЯ я.

Мне стало жалко её… Странное ощущение, неизвестное мне до этого момента, обожгло грудь изнутри. Я поддался порыву и прижал её лицо к груди, игнорируя боль от обморожения. Она просто повторяла, как молитву: — Я не просила этого. Никогда не просила…

— Я верну тебя к жизни.

— Я давно умерла…

— Ты будешь жить.